Мама замерла с мокрой тряпкой в руках. На кухне повисла тишина.

— Какая обувь? Где? — она метнулась ко мне, и глаза загорелись охотничьим блеском, который появлялся у всех советских женщин при слове «импортное».

— Наташка сказала? А где живёт? Адрес есть? — не унималась мать.

— Да не знаю я, — пожал я плечами. — Она просто сказала передать тебе.

Мама всплеснула руками, сунула ноги в туфли и прямо так, в халате, побежала к тёте Наташе в соседний подъезд узнавать подробности. Я проводил её взглядом и снова уткнулся в тарелку.

Минут через пять входная дверь снова хлопнула. Мама влетела обратно, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но с видом победителя.

— Олег! — с порога закричала она. — Вставай! Срочно бежим, пока не расхватали! Наташкина знакомая продаёт импортные туфли, на осень, настоящие, финские! У тебя же твои — стыдно смотреть, их будто корова жевала и не один раз! Всё, поднимайся, живо!

Батя крякнул, но с дивана встал. Дядя Гена, услышав волшебное слово «импорт», тоже моментально соскочил с раскладушки — треники, майка-алкоголичка, но глаза горят:

— На меня есть? Я тоже хочу! Олег, Поль, если что, можно мне с вами!

— Пошли, пошли, — засуетилась мама, натягивая платье поверх комбинации. — Там на всех должно хватить, Наташка сказала, женщина привезла всего несколько пар.

Они все вывалились в прихожую — батя кряхтел, натягивая ботинки, дядя Гена искал свой второй башмак, а мама уже приплясывала у двери. Через минуту дверь ещё раз хлопнула, и в квартире наступила тишина.

Я доел гречку, плеснул себе в кружку чайку покрепче, с кусочком сахара вприкуску и перебрался на диван. Телевизор тихо бубнил голосами актёров незнакомого мне фильма, но я не вслушивался. Просто сидел, откинувшись на спинку дивана, глядя на мелькающие чёрно-белые тени на стене и представлял себя идущим под ручку с Машкой Капустиной.

Спустя минут сорок дверь в квартиру снова распахнулась, и в прихожую вошли три счастливых человека с картонными коробками в руках.

— Лёшка, ты только глянь! — мама, едва переступив порог, поставила коробку на табурет, который притащила с кухни, и, не разуваясь, тут же в прихожей принялась развязывать тесёмки.

— Ну, такие туфли! — выдохнула она, словно не веря своему счастью. — Настоящие, финские! Ты когда-нибудь видел что-то подобное? — восторженно щебетала она.

— Да видел, видел, мам, — буркнул я в ответ из комнаты. — Мишка передо мной минут пять танцевал точно в таких же, пока я у подъезда сидел.

Я встал с дивана, делая вид, что мне очень интересно, хотя, по правде говоря, уже устал за сегодня от всех этих финских туфель.

— Я сразу двое себе взял! — похвалился дядя Гена. — Одни на выход, другие — на каждый день. Но какие туфли! Это же не наши, это же Финляндия! — не унимался он.

Батя молча опустился на край табурета, поставил коробку рядом и уставился на неё с таким философским выражением лица. Кажется, он до сих пор не мог понять, как умудрился ввязаться в эту авантюру.

— Ну-ка, снимай свои старые опорки! — скомандовала мама, вынимая обновку из коробки. — Мерить будем!

Отец в очередной раз тяжко вздохнул, стянул с ноги свой растоптанный ботинок, который и правда выглядел так, будто его корова жевала, и покорно сунул ногу в новую туфлю.

— Ну что? — мама присела перед ним на корточки, разглядывая, как сидит на ноге обувь. — Не жмёт? Пальцы свободно? А ну-ка, пройдись!

Он нехотя встал, сделал несколько шагов по коридору. Потом ещё. Потом развернулся и прошёлся обратно.

— Да вроде не жмёт, — сказал он осторожно.

— Ты ходи, ходи! — не унималась мама. — Надо понять, удобно ли. А ну присядь!

Батя присел. Встал. Снова прошёлся.

— Полина, ну нормально, — пробовал возразить он.

— А с брюками? — мама подскочила и метнулась к шкафу. — Я же тебе в ателье брюки новые заказывала. Сейчас посмотрим, как с ними смотреться будет!

Она извлекла из их шкафа — совсем новые, со стрелками — и сунула их отцу.

— Переодевайся!

Батя обречённо посмотрел на меня. Я пожал плечами: сам ввязался, сам и расхлёбывай.

Отец вышел из спальни в новых брюках и новых туфлях. Вид у него был такой, будто его сейчас поведут на расстрел.

— Ой, Олежа! — всплеснула руками мама, прижав ладони к щекам. — Ну красавец! Ты только посмотри, как сидит! И туфли — прямо в цвет! А ну-ка, повернись!

Он с тяжёлым вздохом повернулся. Мама отошла к стене, прищурилась, словно художник, оценивающий своё лучшее творение.

— А теперь ещё пройдись! — скомандовала она.

Батя снова зашагал по комнате, словно по подиуму.

— Сзади не жмёт? — допытывалась она. — А сбоку? А когда идёшь, пятка не болтается?

— Да не болтается! — почти простонал он, закатывая глаза. — Всё хорошо, Полина, отличные туфли!

— Ну ладно, снимай! — наконец сжалилась над ним мама.

Батя снял туфли. Мама взяла одну из них, повертела в руках, заглянула внутрь, пощупала стельку, даже понюхала, кажется.

— Кожа, — удовлетворённо заключила она. — Настоящая. Хорошая вещь. Надёжная.

До самой ночи семья только и делала, что обсуждала удачную покупку. Отцу пришлось ещё раза три снимать и надевать обновку, пока мама окончательно не убедилась, что нигде не жмёт, не трёт, не давит и что с новыми брюками смотрится именно так, как задумано.

Наконец, когда часы показали без четверти двенадцать, мама вынесла вердикт:

— Всё, завтра на работу. Давайте сворачиваться.

Батя с облегчением стянул туфли в последний раз и аккуратно положил их в коробку.

Все понимали, что завтра утром снова надо будет вставать ни свет ни заря, так как наступает понедельник. А понедельник — день тяжёлый.

Проснулся я от непривычной тишины. Странно, обычно в это время на кухне уже гремела посудой бабушка, а мама собиралась на работу. Но сегодня стояла такая тишина, что можно было услышать мерное посапывание в соседней комнате.

Я полежал ещё минуту, потом сел и протёр глаза ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна. Часы показывали половину шестого утра. За окном только-только забрезжил рассвет, а вдалеке уже тарахтел первый трамвай, нарушая утреннюю тишину.

В прихожей послышалось какое-то движение.

Я натянул треники, сунул ноги в тапки и вышел. Дядя Гена сидел на корточках у входной двери и натягивал сандалии.

— О, Лёха! — удивился он, заметив меня, и улыбнулся. — Рано ты. Не спится, что ли? У тебя же каникулы, повалялся бы ещё.

— Бегаю по утрам, дядь Ген, — ответил я и прошмыгнул в ванную.

Умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. В отражении на меня смотрел уже не тот доходяга из пионерлагеря, а вполне себе спортивный парень лет шестнадцати на вид.

Выйдя из ванной, обнаружил, что в прихожей дядьки нет, и только бабушка, стоя у двери, закрывала её на замок.

— Уехал? — шёпотом спросил я её.

— Уехал, уехал, — вздохнула бабушка и пошла опять в свою комнату.

Оделся, зашнуровал потуже кеды, схватил сумку с полотенцем и банкой воды, которую с вечера приготовил, и выскочил на улицу.

Утро пахло свежестью и выхлопными газами. Дядя Гена, кверху задом, что-то передвигал в багажнике своего «Запорожца».

— Лёх! — позвал он, заметив меня, когда я выходил из подъезда. — Слушай, может тебя подбросить куда? Я на работу, но если по пути — то запросто!

Я бросил взгляд в сторону стадиона. До него было рукой подать — минут пять неторопливым шагом, и даже как следует размяться не успеешь.

— Спасиб, дядь Ген, — отказался я. — Тут совсем рядом, я пешочком.

Он кивнул, захлопнул багажник, вытер руки о замасленную тряпку и протянул мне широкую, мозолистую ладонь.

— Ну, давай, спортсмен. Бегай там аккуратнее. И мамке спасибо передай, лады?

— Лады, — пожал я его руку.

Он хлопнул меня по плечу, сел в машину, дёрнул какой-то рычажок — и «Запорожец» взревел. Синий дымок выхлопных газов взвился в небо, а дядя Гена принялся выруливать со двора, махнув мне на прощание рукой. Я постоял ещё секунду, глядя вслед удаляющейся машине. Потом развернулся и побежал к стадиону.