— А ты чего тут один скучаешь? — спросил он, отвлекшись от самолюбования. — Ленку проводил?

— Проводил, — коротко бросил я.

Мишка хитро прищурился и хотел было что-то ещё сказать, но тётя Наташа уже тянула его за рукав:

— Пошли, Миша, отец ждёт, туфли мерить будет, — строгим голосом проворчала она.

— Ладно, Лёх, пока! — крикнул Мишка на ходу, оглядываясь. — Завтра расскажешь!

И они пошли дальше к своему подъезду. А я остался сидеть на лавке, смотреть на тусклый фонарь.

Я откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову к небу и попытался снова поймать ту нить, на которой прервали мои размышления. Но не успел. Услышал рядом шаги, но не придал им значения. Ну идут люди, подумаешь. Вон из соседнего подъезда какая-то бабка вышла и принялась снимать во дворе бельё с верёвок. Я даже не повернул головы.

И тут кто-то сел рядом.

Это был тот. Тот самый. Из троицы, что подловили меня в первый же день после пионерлагеря. Именно он тогда засадил кирпичом мне по башке.

Однако сидел он молча. Уставился куда-то вперёд и не произнёс ни слова, пока я его сам не спросил.

— Чего тебе? — с раздражением выпалил я, потому что уже второй раз меня отвлекают от раздумий.

— Ты это… Гаранин, — наконец выдавил он, по-прежнему не глядя на меня. Голос его звучал как-то… непривычно. Не нагло и не зло, а словно бы осторожно, даже робко.

Я помалкивал, слушая внимательно, что скажет ещё до конца не наказанный мной гопник.

— Спасибо тебе, — продолжил он, всё так же отводя взгляд в сторону. — Что в ментовку заявление не накатал на нас.— Уважаю, — шмыгнув носом, добавил он.

Я лишь равнодушно пожал плечами. Чего уж там, я и не собирался этого делать. Вот мне оно надо? Да и западло было стучать ментам как в это время, так и в моём будущем. Гопник потёр ладонью кулак и продолжил.

— Нас бы троих сразу из шараги выперли, зуб даю, — добавил он, наконец повернувшись ко мне. — И пришлось бы устраиваться на завод. Батя бы с меня точно три шкуры спустил. Он у меня знаешь какой? Если что не по его — так всыплет ремня, что неделю на заднице сидеть не сможешь.

Я слушал его слова, не зная, как реагировать. Вроде бы извиняется, вроде бы благодарит. Впрочем, я не пацифист какой-то, и тот кирпич я точно не забыл. Но сейчас был не подходящий момент, чтобы снова начинать драку, да и, честно говоря, было откровенно лень.

— Да ладно, — безразлично бросил я. — Что было, то прошло.

Он кивнул. Мы помолчали.

— Тебя как зовут-то? — спросил я, просто чтобы поддержать разговор.

— Пипа, — чуть хрипловатым голосом ответил он.

Я усмехнулся:

— Да не погоняла, настоящее имя у тебя есть?

— Есть, — согласился он, шмыгая носом. — Севкой мать назвала.

— А почему Пипа? — Не унимался я. И ведь действительно, погоняло у этого гопаря было реально стрёмное. Хотя, если вспомнить мои школьные годы, в будущем был у нас пацан в классе по фамилии Писарев, так вот у него погоняло было ещё более зашкварное, чем у Пипы.

— Да из-за фамилии, — недовольно махнул рукой Пипа. — Пипалин, — скривил лицо он. — Вот с детства как прилипло, так и зовут все Пипой. Куда ни плюнь — везде Пипа. Привык уже.

Я хмыкнул. Фамилия и правда дурацкая. Но пацан, что сидел рядом, вроде выглядел вполне нормальным и не рыпался особо. И про тот кирпич он будто позабыл, вроде как и не было ничего.

— Слышь, Гаранин, — вдруг оживился Пипа и ткнул меня локтем в бок. — Ты глянь, какая зачётная тёлочка!

Я поднял глаза.

По дорожке, ведущей к соседнему дому, шла девушка. Лет восемнадцати, с длинными волосами, в лёгком платье в цветочек — при полном параде, словно только что сошла с афиши кинокартины. А рядом с ней, чуть приотстав, семенил парень. На нём были огромные очки, закрывающие пол-лица, и нелепые куцые усики, которые, видимо, должны были добавить ему солидности, но лишь делали его ещё смешнее. Он что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, споткнулся о бордюр, едва не упал, торопливо поправил очки и продолжил разглагольствовать дальше, будто ничего не произошло.

— И что она нашла в этом чмошнике? — завистливо хмыкнул Пипа, провожая их взглядом. — Эх, зря пропадает девка. — Я бы её… Но он не успел договорить, что бы он с ней, так как я его перебил.

— Кто она, это прекрасное создание? — поинтересовался я у гопника, тоже любуясь этой красоткой.

— Машка Капустина с соседнего дома, — со вздохом пролепетал он, разглядывая в свете ночных фонарей её бюст — размера так третьего, не меньше. — По ней все пацаны в округе сохнут, а она выбрала себе очкарика, — не унимался он.

— Так может, у них настоящая любовь? — снова перебил его я. — Видно же, что её всё устраивает и она довольна компанией усатого.

— Да ну тебя, Гаранин, — буркнул Пипа. — Какая любовь? Ты что, слепой? Не видишь, что ли, что этот очкарик — обычный лох?

— Дурак ты, Пипа, — неожиданно для себя произнёс я, качая головой.

— Это ещё почему? — искренне удивился он, приподняв брови.

— Да так, — я поднялся с лавки, чувствуя, что в одной футболке сидеть тут под фонарём становится холодновато. — Ну, бывай.

— Ага, давай, — кивнул он, немного помедлив. — Слушай… Если что — свисти. Ну, там, если кто докопается до тебя. Или скажи, что с Пипой вроде как… ну, знакомый.

Я внимательно посмотрел на него. Удивительный парень. На днях швырял кирпичи, а сегодня предлагает защиту. Жизнь полна парадоксов.

Мне их покровительство вообще не впёрлось от слова совсем — привык лично решать свои проблемы, а не прятаться за чьими-то спинами. Впрочем, сейчас мне было всё равно на его подкаты замириться окончательно, поэтому я ответил:

— Лады, — и направился к подъезду.

Я глубоко вдохнул и толкнул тяжёлую входную дверь. Третий этаж, обшарпанные стены, запах кошек и кислых щей из квартиры снизу — всё это было до боли знакомым. Ключ с привычным скрипом повернулся в замке, и я шагнул в прихожую.

— Явился! — тут же донёсся мамин голос, едва я переступил порог. Она выскочила из комнаты со спицами и клубком пряжи в руках. — Где тебя носит, Лёшка? Бабушка ужин два раза тебе подогревала! Два! Я уже думала, в милицию звонить!

— Мам, я гулял, — буркнул я, стягивая кеды.

— Гулял он! — всплеснула руками мама. — Посмотри на часы! Разве можно одному в такое время гулять? — распалялась она.

— Ну ма-ам… — протянул я, пытаясь её разжалобить.

— Всё, мой руки и за стол. Быстро, — скомандовала она, направляясь на кухню.

В большой комнате приглушённо работал телевизор, наполняя пространство привычным фоном какого-то кинофильма или чем-то вроде того — вглядываться в экран не было времени. Батя сидел на диване, подперев щёку рукой, его взгляд рассеянно скользил по экрану, словно там не происходило ничего важного. Рядом, на раскладушке, уже устроился дядя Гена — в тренировочных штанах с вытянутыми коленками и газетой в руках. Оба о чём-то негромко переговаривались и даже не повернули головы на моё появление. По всей квартире витал запах табака, а из кухни доносились ароматы моего ужина.

Я прошмыгнул в ванную, сунул руки под холодную воду, которая приятно обожгла кожу. Плеснул в лицо, пытаясь смыть остатки вечерних мыслей. В зеркале отражался я — взъерошенный, с красными от ветра щеками и глазами, в которых всё ещё плавал силуэт той самой незнакомки Маши Капустиной. Только сейчас я осознал, что все мысли о сиюминутной слабости с Ленкой окончательно покинули мою голову, и теперь её занимал другой, более перспективный объект для завоевания.

Наконец-то я уселся за стол. Мать поставила передо мной тарелку с гречкой и куриной ножкой, от которых поднимался пар. Выглядело очень аппетитно. Я схватил вилку и набросился на еду, будто неделю не ел. Я уплетал за обе щеки, ощущая, как чувство голода в животе медленно отступает.

Внезапно в памяти что-то щёлкнуло.

Я прожевал и произнёс:

— Мам, там тётя Наташа просила тебе передать. Сказала, что у неё знакомая есть, которая продаёт импортную обувь на осень. Если нам надо, то она познакомит тебя с ней, и вроде пока все размеры есть в наличии.