Я согласно кивнул и сказал:— Любовь Михайловна, мне бы водички? А?

Та с гордым видом поставила графин с водой на тумбочку, стоявшую у кровати, и снова уселась за свой стол. Она, достав какую-то книгу, принялась её с упоением читать, изредка шевеля губами, словно проговаривая текст про себя.

Лежал я молча — мешать доктору читать совершенно не хотелось, а жажда и боль в голове практически сошли на нет. Как мне показалось, я даже слегка сумел задремать, пока идиллию тишины не нарушили детские голоса.

Как я понял, это прибыл мой законный обед. Лидия Михайловна вышла встретить доставщиков и даже отругала их за то, что они принесли уже остывшую еду. Те лишь лопотали что-то невнятное, пытаясь свалить всю вину на кого-то другого. Мол, «я не я и жопа не моя».

Она занесла еду в лазарет и оставила её на тумбочке, сказав:— Ешь, пока до конца не остыло. — Вот ведь оболтусы у вас в отряде, ничего доверить нельзя! — покачала головой докторша.

Что тут скажешь, я был с ней полностью согласен. Хотя голод — не тётка, и если надо, то и такое съем. Да и недолго мне тут валяться — пару-тройку дней как-нибудь потерплю. Тем более, мне снова крупно повезло: врачиха не лезет с расспросами. А то недолго и проколоться: начнёт задавать каверзные вопросы — и я однозначно посыплюсь.

По правде говоря, я до сих пор не понимал, где нахожусь, какой сейчас год и сколько мне лет. Таких непонятных моментов было — вагон и маленькая тележка. Поэтому, наскоро закинув в себя всё съестное, я снова залез под одеяло и притворился спящим.

Женщина собрала после моей трапезы всю посуду и куда-то отправилась, предварительно заперев дверь в лазарет. Я полежал ещё пару минут и, встав с кровати, принялся обследовать другие комнаты, которые были в этом доме.

Самое полезное, что я обнаружил, был туалет — нормальный, с сидушкой и кнопкой смыва. Рядом находилась раковина, правда, оттуда текла только холодная вода. В общем, я быстро сделал все свои дела и уже хотел снова прыгнуть в койку, но неожиданно заметил газету на столе у врачихи.

«Ну хоть что-то, — подумал я. — Хотя бы примерно узнаю, в какое время меня занесло». Первым делом, открыв главную страницу газеты, я обнаружил, что этот экземпляр был за второе июля 1970 года.

«Вот это ты, Лёха, попал», — сказал я сам себе. — «Это же выходит, что мой батя родится только через четыре года, а маман — аж через все двенадцать. Как они там? Поди уже знают, что меня больше нет?»

И так мне грустно стало от этой мысли — прямо до жути. Не себя было жалко, а то, что так мало с ними общался последнее время. Вот действительно, правильно говорят: что имеем — не ценим, а потерявши — плачем.

Я повернулся лицом к стене и заплакал — по-настоящему, не от боли, а от того, что, по сути, потерял единственных близких мне людей.

Судя по походке, это была врачиха. Под её грузным телом полы натужно скрипели. Я вытер слёзы с глаз, чуть-чуть ещё пошмыгал носом и успокоился.

Ничего, тут уже не поделать. Придётся как-то жить дальше. Наверняка у этого Лёхи, в тело которого я попал, тоже есть родители, и они вряд ли бы обрадовались, узнав, что их сына больше нет. А тут я — неожиданно и непонятно как попал в тело их ребёнка. Знать им об этом, понятное дело, не надо, а вот мне всю оставшуюся жизнь придётся как-то жить с этой мыслью.

Печально? Да! Но это лучше, чем просто помереть и попасть на небеса. Для кого лучше? Понятное дело, для меня.

Как там в книгах про попаданцев было — спасти СССР? Да я и не жил в нём никогда, мне-то к чему всё это? Может, меня с какой-то другой целью вселили в тело мальчишки? А хрен их знает. Надо будет — сами расскажут, а не расскажут — буду жить дальше.

А пока следует придумать, как объяснить окружающим, что я ничего не знаю об этой стране и тем более своём окружении. Ну да, буду притворяться, что память мне напрочь отшибло, пока под водой был, хотя я вроде башкой ни обо что не бился… «Пофиг, прорвёмся!» — как говорил мой батя!

Любовь Михайловна ещё пошарохалась по разным комнатам дома, периодически чем-то гремя, и снова уселась на стул, который аж скрипнул под её весом.

Я сделал вид, что проснулся, и даже сделал потягушки, чтобы привлечь внимание женщины к себе. Она, понятное дело, заметила и спросила:

— Ну что, Алёша, как самочувствие? Голова не болит?

— Не болит, Любовь Михайловна, — с ноткой благодарности ответил я.

— Скучно только. Может, дадите газетку почитать? Видел у вас на столе.

— Да она не свежая, — ответила женщина, — вчерашняя.

— Так я её читать буду, а не есть, — пошутил я.

Женщина засмеялась и, сложив газету трубочкой, бросила мне её прямо на кровать.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил её я.

— Да читай на здоровье, — хмыкнула она и открыла книгу, но тут что-то вспомнила и сказала:

— Дружок твой подходил ко мне, не помню, как зовут… Такой пухленький, в смешных очках, как его там…

Я прервал её попытки вспомнить имя толстого очкарика:

— Понял, о ком вы. Так чего он хотел-то?

— Да просил сегодня после полдника разрешить ему навестить тебя, — ответила врачиха.

— И что? Вы позволили ему?

— Да, пусть заходит, мне не жалко. Ты же не инфекционный, а по башке получивший от солнышка, а это не заразно, — засмеялась она над своей глупой шуткой.

Газету я зачитал до дыр, узнал все новости, какие только можно было узнать из этого источника. Передовицы пестрели сообщениями о достижениях социализма, спортивных победах и трудовых рекордах.

А потом пришёл толстый очкарик, неся в руках стакан чая, булочку и яблоко. Он немного постоял у входа, а потом громко сказал:

— Любовь Михайловна, я вот Гаранину полдник принёс! — и посмотрел на неё, ожидая ответа.

— Спасибо, Миша! — ответила она. — О, точно, Миша! А я сегодня, представляешь, начала твоему другу рассказывать, что ты просился навестить его, а имя твоё напрочь забыла. Старость! — вздохнула она и, встав из-за стола, взяла книгу.

— Что-то жарко мне тут, пойду почитаю на свежем воздухе. А вы, мальчишки, тут не вздумайте чудить!

Мы заверили её, что всё будет в порядке, и она ушла.

— Здорова, Мишка! — протянул я руку толстяку.

— Привет! — сказал он и пожал мне ладонь.

— Ну как ты тут, Лёха? Скучно, поди? — вздохнул очкарик.

— Скучно, — согласился я. — Но это не самое главное.

— Что-то ещё случилось? — выпучил на меня глаза толстяк, которые через его очки выглядели угрожающе огромными.

— Да как сказать… — промямлил я. — Поклянись, что никому не расскажешь.

— Клянусь! — с торжественной ноткой в голосе заверил меня Михаил.

— Нет, не так, — остановил приятеля я. — Поклянись чем-то другим.

— Чем? — ошарашенно посмотрел на меня мой товарищ.

— Ну не знаю, чем-то особенным.

— Клянусь сердцем матери, что никому не разболтаю твою тайну! — протараторил толстяк и дотронулся до пионерского галстука.

— Вот! — гордо выпалил он.

— Мишка, я ничего не помню после того, как чуть не утонул… Представляешь?

— Да ладно! — с ужасом посмотрел на меня мой дружок и даже икнул от возбуждения.

— Честное слово! — ответил я и сел на край кровати.

Мой приятель выглядел слишком озадаченным. Он явно не понимал, чем в такой ситуации сможет мне помочь, и от этого на его пухлых щёчках даже румянец выступил. «Переживает за меня», — подумал я, откусывая булку и делая глоток чая.

— Да ладно, Миха, не ссы! Прорвёмся! Я буду иногда задавать тебе вопросы, а ты мне будешь рассказывать, кто есть кто. Понятно?

Толстяк задумался, а потом всё же согласился.

— Но помни наш уговор — никому ни слова про то, что я тебе рассказал!

Мишка тихо, будто нас кто-то сейчас подслушивал, ответил:

— Лёха, ты же меня знаешь — я могила!

Чтобы подбодрить своего свежеобразовавшегося друга, я заговорщицки кивнул головой, а потом сказал:

— Конечно, Михаил, я знаю, что ты мой самый лучший друг, но я этого не помню. Так что тебе придётся доказать мне, что я в тебе не ошибаюсь.