Девушка заморгала в растерянности. Флора и Евдоксия оцепенели, и даже Летиция подняла на Марка заплаканные глаза. Видимо, девчонка недавно рыдала от счастья, что проведет остаток жизни в монастыре.
— Ты шутишь? — выдавила из себя Сабина. — Трагедий давно не ставят. Это не дозволено.
— Не шучу, — посмотрел ей в глаза Марк. — Если вы пожелаете, в театре Помпея дадут трагедию без похабных кривляний. Так что? Вы этого хотите? Старую трагедию поставить не разрешат, придется написать новую. Героиню будут звать… Пусть Лютеция, как город в Галлии. Ее искушал нечистый дух, но она осталась тверда в вере. У нее будет сестра Сабиниана, красивая и добрая девушка…
— У нее будет одна сестра? — уголки губ Сабины тронула улыбка, а в глазах заплясали веселые чертики.
— Конечно, нет, — уверенно кивнул Марк. — Будет еще и старшая, но, правда, не такая достойная и красивая. И у нее будет скверный характер…
— Этот человек оказал нам услугу, мама, но его дерзость переходит все границы. — Флора в раздражении бросила работу. — Мне, жене сенатора, нечего делать рядом с этим пекарем. Тут воняет кислым тестом и подгоревшей коркой. Фу!
Валерия Евдоксия вышла вслед за дочерью, выговаривая ей что-то во дворе, а Марк заговорщицки шепнул, приложив ладонь ко рту.
— Она будет уродливая. А если захотите, даже горбатая или одноглазая. Я лично подберу актрису.
Сабина расхохоталась в голос, но потом собралась и ответила, сохраняя достоинство.
— Почтенный Марк, если ты сумеешь дать такое представление, я обязательно его посещу.
— А я нет, — всхлипнула Летиция. — Я уеду в Палестину. Меня даже за трибуна отдать не хотят. Им легче избавиться от меня, чем умалить свою честь.
— Необязательно принимать постриг, госпожа, — обратился к ней Марк. — Можно жить послушницей и вернуться, если что-то изменится. Просто не давайте священный обет. Пока не станете девой, посвятившей себя Господу, вы вольны найти супруга. Хотя… Насколько я знаю, и с этим не так строго (2). Монашки частенько убегают и выходят замуж.
— Правда? — пораженно посмотрела на него Летиция и горячо заговорила, пугливо поглядывая в сторону матери. — Вытащи меня оттуда, Марк. Молю! Мне некого попросить, никому не нужна больше. Я ведь тоже дочь Меммиев, ничем не хуже этой задаваки. Только спаси! Не хочу состариться в келье. Тебе нужна знатная жена? Я уже согласна. Если Сабина за тебя не пойдет, я пойду!
— Почему это не пойду? — ревниво вскинулась Сабина. — Пусть Марк выполнит договор, и я буду покорна воле отца.
— Только поэтому? — прищурился Марк. — В договоре написано, что вы должны изъявить свою волю. Госпожа Летиция ее изъявила…
— Я ее изъявлю после представления, — Сабина гордо встала и пошла к двери. — Если ты сумеешь его устроить, я поверю, что для тебя нет ничего невозможного.
Марк тоже вышел в атриум, прожигая жадным взглядом ладную фигурку. Осталось написать пьесу, поставить и получить позволение занять театр. Денег, конечно, будет стоить. Билеты в Риме не продают, и даже подобная мысль никому не может прийти в голову. Театр бесплатный, и точка. Как закат, рассвет и морской прибой. На кого бы повесить расходы? Страсть, как не хочется из своего кармана платить…
— Диспенсатор Марк? — сзади послышался густой голос. — Я тебя везде ищу. Ты уже принял здесь дела?
— Отец Симеон? — повернулся он к низенькому, почти квадратному мужчине в грубом хитоне. — Да, принял. Эта половина дома остается у хозяев до весны. Архидьякон Целестин дозволил им здесь проживать. Ваша — вторая половина. Там, где сейчас лежит зерно, и стоят телеги. Пойдемте, я покажу вам виллу. Тут есть пресс для масла. Он совсем новый. А потом мы с вами посетим еще два имения. Они в получасе пути, и они тоже ваши. Советую взять посох покрепче. Тамошние вилики — отъявленное жулье…
* * *
На свадебный пир пришлось изрядно раскошелиться. Фауста ревниво следила, чтобы ее праздник обошелся не меньше, чем у сестры. А Лета занималась ровно тем же, только с обратной целью. Как старший нумерарий, она стояла на страже благосостояния семьи. Сказала, удавится, но любимая сестра ни на нуммий больше не получит.
Марк вздохнул и устранился от этой ситуации. Свадьбой занимались мать и отец. А он размышлял, как бы устроить театральное представление и не потратиться на него. Получалось, никак. Если и есть более верный способ, чтобы уничтожить любую репутацию, то Марк его не знал. Человек, продающий билеты в театр, не вызвал бы у римлян ничего, кроме гадливости.
А пир продолжался. Фауста и Прим уже и руки сцепили в присутствии уважаемой женщины. И поцелуй подарили друг другу. И огненного цвета платок-фламмеум Фауста надела. Осталось немного. Скоро гости, сидевшие на улице, все выпьют и съедят, а потом поведут молодых в мужнин дом. А точнее, на второй этаж старой инсулы. Квартира стала частью приданого Фаусты. Слева жила Лета с мужем, а справа будут жить молодые. Марк загрустил. Весь заработок с дома ушел на приданое сестрам. А ведь он так на него рассчитывал…
— Чего грустишь? — рядом сел отец, который в честь праздника напился, как не напивался давно. Он едва на ногах стоял. — Ты ведь, Марк, сам не понимаешь, что сделал для меня. Я такое приданое за дочерей дал, что вся Субура завидует. Я дал, не ты! Мне теперь до конца жизни почет.
— Ты чего, отец? — обнял его Марк. — Мы же семья. Я люблю их.
— Любишь, да, — согласился Тит и снова присосался к кубку. — Много видел братьев, кто так любит сестер? Я вот ни одного. Ты святой, Марк. Я точно знаю. У меня тоже есть дар тебе. Мне больше нечем тебя отблагодарить. Только этим…
Тит встал, покачиваясь, и зычно гаркнул.
— Люди! Люди! Слушайте! Я Тит, пекарь с Субранского спуска, желаю установить справедливость. По законам августов всё, чем владеет мой сын — часть патримония.
Он повел рукой.
— Это всё моё, хоть моего тут и нет ничего. Желаю собственному сыну честь оказать. Отпущу его по древнему обычаю! Виктор! Ты где? А, вижу! Ты закон знаешь. Сможешь все сделать?
— Манципацию? — степенно поднялся адвокат. — Смогу. Кто здесь самый уважаемый человек? Отец Филипп! Вы!
— А чего делать надо? — удивился пресвитер, который с аппетитом уминал жареного поросенка, благо день не постный. Им с дьяконом Евгением на двоих поставили, но старичок малость перепил и теперь клевал носом.
— Мне нужно пятеро свидетелей, — вышел из-за стола Виктор, — и один держатель весов. Есть весы? Тащите из пекарни. И что-нибудь медное нужно.
— Виктор! — изумленно смотрел на друга Марк. — Да ты чего делаешь-то?
— Отделяю тебя от отца, — ответил адвокат. — Согласно старому закону.
— Ему тоже лет пятьсот? — усмехнулся Марк, еще не веря в происходящее.
— Обижаешь, — Виктор и правда обиделся. — Куда старше. Он из Двенадцати таблиц. Его еще Нума Помпилий принял.
— А поновее ничего нет (2)? — подозрительно уставился на него Марк.
— Нет, — развел руками Виктор. Он повернулся к удивленным свидетелям. — Сергий! Ты весы будешь держать. Нужен кусок меди. Монета не подойдет. Франк, тащи. Я же знаю у тебя есть. Ты недавно лавку обнес.
Собрание грохнуло смехом, отец Филипп поморщился, как от зубной боли, а Франк побежал за медяшкой, которую еще не успел пристроить в литейную мастерскую.
— Итак! — заявил Виктор. — Присутствующий здесь Тит изъявил желание продать в рабство своего сына Марка. Такое право у него есть.
— Эй! Эй! — занервничал Марк. — Может, не стоит?
— Так надо, — сквозь зубы ответил Виктор и повернулся к пресвитеру. — Святой отец, готовы ли вы купить этого благонравного юношу?
— А что? И куплю, — усмехнулся пресвитер. — Парень крепкий, будет мешки таскать. Или на виноградники его продам.
Марка даже пот пробил. И вроде шуточная церемония, а страшно до ужаса. А вдруг что-то не так пойдет. Тит вышел вперед, послушал, что Виктор прошептал ему на ухо и громогласно заявил.
— Я, пекарь Тит, передаю своего сына Марка, как товар, во власть постороннего человека. Передаю присутствующему здесь Филиппу посредством меди и весов.
