— Ученик Квартус! Квартус! Я к тебе обращаюсь!

— Да, магистр, — вскочил Франк, который и впрямь задумался. А еще он так и не научился откликаться на собственное имя. Оно ему было чужим. Он Франк, и точка.

— Что я сейчас сказал? — строго посмотрел на него наставник. — Можешь повторить?

— Как прикажет магистр, — кивнул Франк. — Вы вошли в класс и сказали: «здравствовать вам, отроки». А потом приказали развернуть свитки с Илиадой. Потом вы велели Новату не вертеться, а Никию — не ковырять в носу. Потом подняли Агафона и приказали ему прочитать первый стих. Он сказал: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… Простите, господин учитель, мне все слова повторить? С самого начала урока? Я могу.

— Да ты наглец! — побагровел учитель. — Выйди вон!

Франк пригорюнился и покинул класс под смешки учеников. Они корчили ему рожи, шипели, а кое-кто и вовсе шлюхиным сыном назвал. Франк тайком показал «постыдный палец», закрыл за собой дверь и сел рядом, жадно развесив уши. Вдруг интересное что-то будет.

— Скука, — пригорюнился он, вслушиваясь в нестройное мычание, которое должно было означать декламацию текста. — Они тупее Гунна. Я думал, у меня брат глупый, а он и не глупый вовсе. Просто учиться не хочет. А читает не хуже этих олухов.

— Чего, правда? — изумился Гунн, который бросил кости на каменные плиты тротуара. — Вот прямо так и подумал?

— Пусть я умру! — перекрестил лоб Франк. — Ты у нас грамотей, оказывается.

— Вот скажи мне еще раз что-нибудь обидное! Поколочу, так и знай, отродье германское. У меня десять. Нуммий с тебя.

— Вот ей-богу, Гунн не хуже! — пробормотал Франк. — А Прим и Секунд так и вовсе. И чего эти говнюки так кичатся? Дерьмо ослиное! Сами без отцов ложку до рта не донесут. На улицу их, бронзу из развалин воровать. Посмотрел бы я на них…

Урок окончился, и ученики повалили из класса, весело переговариваясь. Новат, сын богатого купца, недобро глянул на Франка и встал напротив, засунув большие пальцы за пояс. Он старше на три года, выше на локоть и вдвое тяжелее. Сытые щеки и выпирающее пузо просто кричат о достатке семьи. А еще он одет нарядно. У Новата дорогой пояс, с серебряными бляхами. Франку такого нипочем не купить. У него кожаный, со скромной медной пряжкой.

— Ты что, босяк, самый умный? — угрожающе посмотрел на него Новат.

— Да уж поумнее тебя, — лениво ответил Франк.

— Я тебе бока намну! — зарычал купеческий сынок.

— Проваливай, толстяк, — отмахнулся мальчишка. — Бить не буду, я сегодня добрый.

— Иди сюда! — Новат схватил Франка за тунику и притянул к себе так, что у щуплого мальчишки ноги от земли оторвались.

— Ну, и что дальше, хряк? — лениво спросил Франк. — На место меня поставил, а то я тебя к лекарю отправлю.

— Вот сволочь! Голодранец!

Новат возмутился и наотмашь хлестнул Франка по щеке, аж голова дернулась. Стоящие вокруг одобрительно заорали, подбадривая товарища. Но купеческий сын вдруг отбросил Франка в сторону и завыл, держась за глаз. А тот брезгливо вытер палец о стену, неспешно расстегнул пояс, многообещающе улыбнулся и хлестнул одноклассника медной пряжкой. Хлестнул раз, второй, третий… Тот истошно орал, прикрывая руками лицо, но безжалостные удары сыпались один за другим.

— Что ты делаешь? Остановись! — послышался возмущенный голос учителя. — Квартус! Немедленно за мной!

— Живи, говнюк! Повезло тебе.

Франк перестал хлестать купеческого сына и послушно пошел вслед. Избитый Новат остался позади. Он плакал, размазывая слезы по сдобному лицу и тоненько взвизгивая. Грамматик и Франк отошли в закуток, где горой лежали пыльные свитки и стоял горшок с недоеденной кашей. Старик показал Франку на скамью. Садись, мол. Тот послушно сел, застегивая пояс.

— Ты что себе позволяешь? — зашипел учитель. — Как ты посмел!

— Он меня оскорбил, а потом ударил, — спокойно ответил Франк. — Я защищался.

— Он сын уважаемого купца, а ты сын проститутки! — продолжил шипеть грамматик. — Я тебя из милости сюда взял, потому что способный. Ты должен смирение проявлять, а не дерзость.

— Так мне стерпеть надо было? — удивился Франк.

— Несомненно, — кивнул грамматик. — Кто он и кто ты!

— А кто я? — зло глянул на него Франк. — Что закон говорит, магистр? Дети не наследуют бесчестье матерей. Я рожден свободным, зарабатываю уважаемым ремеслом. Чем я хуже этой свиньи?

— Жизнь сложна, мальчик, — покровительственно посмотрел на него учитель. — Ты еще мал, ты ее не знаешь. Твоя мать — ничтожество, шлюха. Так помни свое место.

— Я не знаю жизнь? — лицо Франка налилось кровью — А ты сам ее знаешь? Ты на улице хотя бы день проживешь? Ты за объедки когда-нибудь дрался? Ты от охотников за рабами бегал? Тебя мясники за голую кость били? Да ты ничего о жизни не знаешь, старик. Моя мать — ничтожество? А ты сам кто? Когда голод в Риме, кого за ворота гонят, шлюх или риторов (5)? Что, понял, где твое место? То-то же.

— Убирайся отсюда! — ледяным тоном заявил грамматик. — Сначала я хотел предложить тебе принести публичные извинения, но теперь вижу твою дерзость. Убирайся! Денег тебе не вернут.

— Еще как вернешь, — пообещал Франк. — Иначе… Вернешь, в общем. Даже не думай за мой счет поживиться. Я тебе глаза вырву, старый козел.

Он вышел из кабинета, изо всех сил хлопнув дверью, подошел к Новату, одиноко стоящему в сторонке, и негромко сказал:

— Нажалуешься, приду с братьями. Уши тебе отрежем и сожрать заставим. Если понял, кивни.

Новат послушно кивнул, глядя на Франка с затаенным ужасом. Тот отвесил увальню пинка и погрозил кулаком.

— У-у, баран! Из-за тебя новую школу теперь искать. Мне старший голову оторвет.

— А и правда! Давай этой сволочи уши отрежем, — загорелся Прим, ставя на тротуар стакан с костями. Поднял его и поморщился. — У меня пять.

— Давай, — не раздумывая, согласился Гунн. — Чего он нашего брата обижает? Только мы этого мелкого говнюка бить можем.

— Ты чего затеял, Прим? — непонимающе посмотрел на старшего брата Секунд. — Нельзя тебе уши резать! Отец Исидор заругает.

— Ты, брат, не знаешь ничего, — покровительственно похлопал его по плечу Прим. — Я Священное Писание все прочел. Нет там такого. Есть «не убий», «не возжелай чужого осла» и «не прелюбодействуй». А про отрезанные уши там ничего не написано. И вообще, Иисус Навин — любимец господа, а он людей в печи живьем бросал. Но то, правда, грешники были. Их можно.

— Не, ну печь — это слишком, — поморщился Секунд. — Да и уши резать не стоит. Берт вон резал, теперь на рудниках киркой машет. И то потому, что старший в суд занес. Так бы на арену пошел, народ веселить…

— Не пошел бы, — со знанием дела ответил Гунн, тряся стакан с костями. — У меня семь. Львов в цирке больше нет. На прошлых играх всех побили, а новых не везут. Дорого. Теперь или голову рубят, или плетью секут. Десять ударов флаггеллой, и мяса на спине как ни бывало. Бараньи кости туда вплетают и крючья бронзовые. Вот ведь зверье в префектуре у нас. Не приведи бог попасться. Бр-р…

— Одиннадцать! Давайте купцу ребра переломаем, — осмотрительно предложил Секунд, сгребая выигрыш. — Тут главное — не увлечься, а то еще убьем к демонам. Если с холодной головой к делу подойти, этот дерьмоед жив останется и полгода в постели пролежит. А мы с вами порадуемся, братья…

— А грамматику точно надо уши отрезать, — уверенно заявил Гунн. — Он про мамку плохое сказал.

Чудовищный по силе удар мокрым полотенцем едва не сбил Гунна наземь. Он прикрыл глаза и застонал. Мальчишка увидел самое страшное, что только может быть в жизни: разъяренную маму. Второй удар снес на дорогу тщедушного Франка, а Секунд и Прим просто сжались в комок, прикрыв головы руками. Сопротивляться они и не думали.

— Быстро в дом! — закричала Зоя, хлеща их без остановки. — Я вам сейчас устрою! Ну, думала, дал господь счастья под старость лет. Думала, выросли мои олухи! Размякла, нюх потеряла! А ты чего скалишься, Купидон? — заорала она, увидев в окне хохочущего мужа. — Я сейчас приду, и тебе достанется! За что господь карает меня дурнями!