Сабина оставила вышивку и бросилась к двери. Она перехватила младшую сестру, которая хотела уже разораться на весь дом, и закрыла ей рот ладонью.

— Тихо! — шепнула Сабина. — Ты забыла, что мы тут делаем? Ты хочешь, чтобы твою сестру казнили, а нас выгнали на улицу? Замолчи! Юноной тебя заклинаю.

— Он меня ударить хотел! — неверяще всхлипнула девочка. — И платье испачкали! Скажи Марку, пусть их накажет.

— Но почему он должен их наказать? — прикусила губу Сабина.

— Если попросишь, он все сделает, — хлюпнула носом Цезония. — Если бы не ты, он бы нас бросил, как тетка Паулина.

— Да ты с чего это взяла? — густо покраснела Сабина. — Не говори глупостей!

— Где Фрина? — Цезония сняла платьице и бросила его на пол. — Пусть постирает. А Марк в тебя по уши влюбился. Когда разговариваем, только на тебя и смотрит.

— Глупая девчонка! — не на шутку разозлилась Сабина. — Марк наш прокуратор. Он исполняет свой долг. Не может слуга влюбиться в госпожу!

Флора сидела на тюфяке, бросив вышивку, и обнимала Летицию. Девочка прижималась к старшей сестре, то и дело начиная плакать, а та шептала ей на ухо что-то успокаивающее. Они не разлучались все время, что прошло после той злосчастной жертвы. Даже спали обнявшись. Флора пыталась отвлечь сестру от тоскливых мыслей, но получалось у нее слабо. Летиция могла улыбнуться, услышав какую-нибудь милую чепуху, но то и дело срывалась на рыдания.

— Она права, — негромко сказала Флора, поглаживая Летицию по волосам. — Марк с тебя глаз не сводит. И заботится о нас тоже из-за тебя.

— Ты говоришь нелепые вещи, Флора, — недовольно заявила Валерия Евдоксия. — Это совершенно невозможно. Но если наш прокуратор способен на такую наглость, ему не следует больше видеть Сабину. Как только все закончится, мы уедем в Капую. И все будет по-прежнему. Вы выйдете замуж за равных.

— Дай-то боги, матушка, — кивнула Сабина и тоже взяла в руки работу. — Я не хотела бы стать женой кого-то из низших. У меня от одной этой мысли дрожь по телу идет. Эти люди — грязь. Даже если наш прокуратор смеет смотреть на меня с вожделением, я потерплю его взгляды ради сестры. Он неглуп и полезен. Летиция, будь добра, позови служанку. Пусть постирает платье и принесет ужин в комнату. Нам не следует есть в компании мужланов.

— Карбонару хочу, — заявила Цезония, надевая чистое платье. — Это вкусно!

На закате изрядно холодает. Прямо в беседку принесли подогретого вина с закусками, но Марк лишь рассеянно пригубил. Флавий Виктор, напротив, кубок осушил вмиг и поплотнее закутался в плащ. Его пробирало до костей.

— Я думаю, нужно упирать на малоумие и возраст, — сказал он. — Мы никак не можем сказать, что ей двенадцать?

— Не можем, — отрезал Марк. — Слишком многие знают эту семью. Ей тринадцать, и точка.

— Можно подать петицию императору с мольбой о снисхождении, — подкинул мысль Виктор. — Девица признает вину и просит ее помиловать в честь предков-консулов. Штраф наложат, и на этом все закончится. Правда, штраф будет чудовищным по размеру. Императорский фиск (1) очень любит такие процессы.

— Выплата штрафа закончится продажей их имения, — поморщился Марк. — Они разорятся, а я потеряю немалые деньги. Мы оставим эту твою мысль на самый крайний случай. Если уж совсем никак.

— У меня закончились мысли, — признался Виктор. — С точки зрения закона я не вижу никакой лазейки. Ты, конечно, можешь перекупить свидетелей. Но если их возьмут на пытку…

— А их возьмут? — вскинулся Марк. — А то я бы перекупил.

— Дело об оскорблении величия, — горестно вздохнул адвокат. — Когда увидят, что они одновременно изменили показания, непременно возьмут.

— Подкупить судью? — буркнул Марк, а потом сам себе ответил. — Не получится. Не полный же он дурак…

К беседке подошла Фауста, а вместе с ней Прим. Лицо девочки излучало довольство, как и всегда, когда объект ее воздыханий находился рядом. Прим подошел к старшему и обнял его.

— Как мать? — спросил Марк

— Хорошо, — хмыкнул Прим. — Давно ее такой не видел. Смеется, шутит. Купидон за ней хвостом вьется. Говорит, она красивая. Мать уже к дентифексу (3) ходила. Хочет зубы вставить.

— Откуда у нее деньги такие? — изумился Марк. — Это два солида, не меньше.

— Купидон сам за нее заплатит, — улыбнулся Прим. — Говорит, как ее на Длинной в ту ночь увидел, влюбился без памяти. Так и сказал: дай, Зоя, снова отведать твоих плодородных чресел. А то в прошлые разы не распробовал.

— А она? — подавился смешком Марк.

— А она ни в какую. Не дам, говорит. Но когда Купидон сказал, что новые зубы ей сделает, дала.

— Понятно, — улыбнулся Марк. — Счастья им.

— Мы не за этим пришли, — Фауста толкнула локтем жениха. — Он придумал, как девчонку Меммиев вытащить.

— Да ты откуда об этом знаешь? — растерялся Марк.

— Но ты же сам в расход записал: покупки Меммиев — семь солидов, — непонимающе посмотрела на него девочка. — В тот же вечер приходишь домой со сворой зареванных баб, а в Латеранской базилике обсуждают, что девица Меммиев публично жертву идолу принесла. Ты меня за дуру держишь, Марк?

— Нет, — Марк обреченно переглянулся с Виктором. — Ты не дура, сестра. Надеюсь, ты никому не сказала.

Фауста только гордо фыркнула и снова ткнула Прима локотком.

— Им креститься надо, Марк, — прокашлялся Прим. — Тогда это будет не жертва идолу, а бесовское искушение. Благородная семья решила к господу обратиться, а нечистый дух безгрешное дитя под руку толкнул, рассыпав орехи.

— А то, что она вслух про жертву сказала? — не поверил Марк.

— Тоже бесовское искушение, — спокойно ответил Прим. — Я посвящен в чин экзорциста при Латеранской церкви. Нас учат, что Нечистый до последнего за души язычников борется. Искушениям подвергает, и тем не дает им христианскую веру принять.

— Прим!!! — заорал Марк, восторженно хлопая его по плечу. — Светлая твоя башка! Пустая, но светлая! Молодец!

— Допустим! — скептически посмотрел на них Виктор. — Какое, однако, наглое вранье. Но я готов выстроить на нем защиту. Я ведь адвокат, только и делаю, что вру. Это моя работа. Да, нужно немедленно их крестить. Это смягчит наказание, но не избавит от него. Преступление совершено, друг мой. Ответственность в этом случае наступит не за почитание демонов, а за нарушение императорского эдикта.

— Беги к отцу Филиппу, — приказал Марк Приму. — Скажи, что я его прошу. Пусть немедленно откроет церковь. А потом беги к Северу.

— Зачем? — непонимающе посмотрел на него Прим.

— У него рабы Меммиев и их повозка, — пояснил Марк. — Завтра они возвращаются в Капую. Там живет умирающий сенатор Флавий Меммий Руфин. Я дам им письмо, а они привезут его сюда.

— Зачем тебе понадобился умирающий сенатор, дружище? — Виктор непонимающе посмотрел на Марка, когда Прим и Фауста ушли.

— В этом городе любят театр, — мечтательно улыбнулся Марк. — Я устрою такое представление, которого Рим долго не забудут. Ни одна сволочь не посмеет обвинить это семейство. Я сохраню свои деньги, а ты выиграешь громкий процесс, о котором услышат даже в Равенне. Да что там в Равенне! В Константинополе услышат.

— Не понимаю, о чем ты, — обреченно махнул рукой Виктор. — Никакое крещение не искупит оскорбления особы императора.

— Потом поймешь!

Марк выскочил из беседки, взбежал на второй этаж, прыгая через ступеньку, и постучал в дверь бывшей квартиры Стабия. Дверь открыла Фрина.

— Добрый вечер, хозяин, — поклонилась она, и Марк поморщился. Старуха так и не бросила своих рабских привычек.

— Сходи к матушке, — сказал ей Марк. — Нам с высокородными нужно поговорить.

— О чем ты хотел поговорить? — величественно взглянула на него Евдоксия. — О том, что здешняя чернь оскорбляет моих дочерей? Или о том, что мы боимся выйти на улицу? Что любой грузчик может назвать нас публичными женщинами?

— Он не грузчик, госпожа, — вежливо поправил ее Марк. — Галл — бывший гладиатор. Я уже отругал его. Он больше так не будет.