Почти не разбирая дороги, я мчусь вперед, пока не нащупываю дверь. Решив, что именно она мне и нужна, я толкаю ее и вдруг оказываюсь… в антикварной лавке.

Как и было написано на вывеске. А я-то уже всерьез решила, что «антиквариатом» здесь считается декор в зале.

Поскольку на самом деле мне в туалет не надо, я решаю побродить здесь минут десять, а потом вернуться и поесть, избежав любого общения с Джеком.

Я вспоминаю, как он вздрогнул, и тайком принюхиваюсь к себе, но никакого неприятного запаха не чувствую. Похоже, только я на него так действую.

Еще одно очко в пользу Мидаса.

Я оглядываю помещение. Грязные, обветшалые оконные рамы, которые лежат стопками и случайным образом висят на стенах, ничего не обрамляя. Такой «антиквариат» меня не интересует. Я заглядываю в коробку с разбитыми фоторамками – пять центов за штуку. Пытаюсь вспомнить, когда я вообще в последний раз видела пятицентовую монетку. В углу куча… шпор, наверное? Ну, по крайней мере, больше всего это похоже на кучу ржавого металла.

– Мусор, мусор и еще раз мусор, – раздраженно бормочу я.

А затем слышу скрип. Поворачиваюсь и обнаруживаю старика – он встает со стула за прилавком со стеклянной витриной. А я его и не заметила. Очки у него съехали на нос. Встает он не без труда. Наверняка именно он владелец заведения.

А я заявляю, что он торгует мусором.

– Мусор для одного – сокровище для другого, вроде бы так звучит пословица? – Он говорит настолько добрым голосом, что мне становится стыдно.

Обычно такое чувство у меня может вызвать отец.

– Я… – У меня получается только глупо улыбнуться в ответ.

Он жестом предлагает мне пройти дальше в магазин.

– Полагаю, у меня есть кое-что, что вам должно понравиться. – Он берет трость, огибает прилавок и хромает вглубь магазинчика.

Отчасти я заинтригована: с чего он взял, что знает мои предпочтения?

Другая часть меня – та самая, у которой до сих пор покалывает шею, – понимает, что вот так и начинаются документальные фильмы о преступлениях.

Нет, что за чушь собачья! Старику явно лет под девяносто. Он даже передвигаться без палочки не может…

А если у него образ такой? Заманивает женщин в антикварную лавку и убивает ржавыми кусками металла и оконными рамами.

«Да ты вообще чокнулась», – говорю я себе и неохотно плетусь за стариком.

Одну руку на всякий случай держу в сумочке, крепко сжимая перцовый баллончик.

Мы сворачиваем в узкий коридор, увешанный плакатами с рекламой фильмов. Высокохудожественных – Логан притворяется, что любит такие, а я во время их просмотра засыпаю. Проходим комнату, сплошь уставленную книжными шкафами. А потом старик трясущейся рукой вставляет ключ в замок на двери и открывает ее.

Вот она. Камера пыток. Сейчас меня ждет кровавая смерть…

– Вы тут осмотритесь. А я пока буду раскладывать книги по алфавиту. – Старик показывает на стопку книг в дальней части комнаты, которую мы только пересекли, и недвусмысленным жестом кладет связку ключей на ближайшую книжную полку.

Я понимаю, почему он так поступает. Хочет показать мне, что не собирается запирать меня здесь, а после – обгладывать до костей. Ну, или, может, ему просто лень опять тащиться сюда.

Так или иначе, я заглядываю в комнату.

И у меня перехватывает дыхание.

В помещении полно красивейших вещей. Действительно красивых. Настоящего антиквариата, я бы сказала. Логан, несомненно, знает все о брендах и эпохах, но я завороженно смотрю на вышивки, висящие в рамках на стене.

Изящные. Прекрасные. Я просто не могу не зайти и не рассмотреть их во всех подробностях.

Я хочу вдохнуть каждую работу, изучить каждый сантиметр, восхититься каждым дюймом! Они бы замечательно смотрелись на стене моей квартиры в Нью-Йорке. Вот – синяя птица. Изящный, затейливый сад. На одной вышивке, по-моему, даже изображен небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг. Потом – звездное небо с изображением астрологического знака Близнецов.

Моего знака.

Не знаю, сколько я стояла, загипнотизированная крохотными стежками. Какая потрясающая работа! Мне очень хочется достать телефон и наделать фотографий, но для этого же придется отвести взгляд.

По-моему, я рассмотрела все вышивки, тщательно обдумала, как бы их повторить, но потом я вижу еще одну, висевшую отдельно от всех прочих.

Сердце екает.

Передо мной – изображение проклятущей часовой башни. Фон – чисто-белый, черный циферблат идеально круглый – огромная редкость для вышивки. Золотые стрелки едва заметно поблескивают, хотя тоже вышиты нитками.

Даже не задумываясь, почти как Спящая красавица, которую неудержимо тянуло к веретену, я протягиваю руку, чтобы провести пальцем по идеальным стежкам…

– О, вам не стоит дотрагиваться.

Отдергиваю руку и смотрю на дверь. Я даже не слышала, как старик приковылял в комнату.

– Д-до вышивки с башней?

– Красивая, а?

– О. Да. Они все потрясающие.

– Я имел в виду настоящую часовую башню. Вы же знаете историю нашей красавицы?

Меня почему-то жутко пугает то, что он называет башню красавицей, но я не знаю, что ответить, поэтому качаю головой. Ну реально, а что сказать?

«Нет, не знаю и вообще не желаю знать»?

– Первую башню построили в тысяча восемьсот семидесятом, но, к сожалению, фундамент у нее был не лучшим. Однажды она рухнула. Убила ребенка, – говорит он совершенно спокойным тоном. Настолько спокойным, что я даже отвечаю не сразу.

– Ребенка?

– Очень прискорбно, – бормочет он, и его глаза отливают зеленым в свете ламп. – Но тогда были суровые времена.

По-моему, падение часовой башни на ребенка можно объяснить чем угодно, но не «трудными временами», однако спорить я не собираюсь.

– Лекси? – Из другой части дома раздается голос Логана.

Меня охватывает странное чувство, словно с меня спало заклятие.

Я прокашливаюсь.

– Там мой брат. Мне пора.

– О, а вы, должно быть, Дарлинги, – бодро заявляет старик, мол, это отличная новость.

Тон его голоса немало меня удивляет, учитывая, как со мной обращался Джек, да и общую жутковатую атмосферу городка.

– Моя девочка – приемная внучка – работала на Амелию.

Должно быть, одна из будущих владелиц. Интересно, ей очень нравится, что дедушка рассказывает каждому встречному, что она приемная? Тем не менее я улыбаюсь.

– Я с ней сегодня чуть позже встречаюсь. В магазине.

– Ей не терпится познакомиться с внуками Амелии. Они были лучшими подругами – Амелия и моя Нора. Она очень милая девочка. Тихая, но милая. Она вам понравится.

Мне невдомек, почему он так уверен на данный счет, но, с другой стороны, с моими предпочтениями по поводу антиквариата он не прогадал. Да и человек он вроде неплохой. Может, даже искренний. Пусть это будет хорошим знамением среди всех прочих ужасных.

Не говоря о том кошмаре, который свалился на мою несчастную истерзанную психику накануне.

– Лекси! – Логан зовет меня еще громче.

Пожалуй, брат беспокоится, и мне хочется подольше растянуть наслаждение от этого ощущения, но, наверное, такое поведение не очень уместно, когда невольно созерцаешь многочисленные «сокровища» городка типа безглазых кукол и обмякших плюшевых игрушек с торчащей тут и там набивкой, аккуратно разложенных на полке за спиной старика.

– Рад знакомству с вами, Лекси. – Владелец лавки улыбается и протягивает дрожащую руку. – Гаррисон. Гаррисон Беллами. Заглядывайте сюда еще как-нибудь.

Я пожимаю ему руку и внимательно смотрю на его трясущиеся пальцы. А если у него серьезное заболевание? Но я же не могу взять и попросить незнакомца перечислить свои недуги. Брат говорит, что это невежливо.

– У вас очень необычный магазин, мистер Беллами.

– Зовите меня Гаррисон, – говорит он, отпуская мою руку.

– Да куда ты, блин, провалилась? – ворчит Логан. Брат выходит из узкого прохода между унылыми комодами и старомодными фургончиками.