У меня нет иного выбора, кроме как с достоинством ретироваться в спальню, попутно везде включая свет.
Козел.
Ночью мне снится часовая башня с дрыгающимися хвостами опоссумов вместо стрелок.
Но утром я просыпаюсь в своей постели и понимаю, что никуда во сне не ходила, – значит, защитные механизмы от Норы работают.
А мои сны – иногда просто сны.
А еще важнее то, что я в них не виновата.
Дни идут один за другим, мы все глубже погружаемся в мрачные объятия октября, Хэллоуин приближается. Листья меняют цвет – становятся золотисто-желтыми, тепло-оранжевыми, темно-красными. В закусочной рассказывают о жуткой аварии на мосту, в которой никто не выжил. От столика к столику шепотом передают слух о пропавшем подростке из соседнего города, все думают, что он был как-то замешан в криминале, но Джек лишь качает головой, а я вспоминаю, как оказалась возле стены, защищающей от наводнений.
Тем временем городок заполняют туристы. Они везде: толпятся на улицах, на тротуарах, лезут где попало со своими угрюмыми детишками, фотографируют очаровательные виды Мидаса и даже не представляют, что за ними наблюдают тени.
Марлин сдержала слово и угостила меня моим первым в жизни десертом Среднего Запада на следующий же день после собрания вязального кружка. Она даже ждала, сложив руки на груди, пока я откушу кусочек. Я, конечно же, собиралась показать, что мне все нравится, каким бы скотчерус ни был на вкус.
Но вкус оказался сногсшибательным. По сути, это батончик из воздушного риса, только с арахисовым маслом, ирисками и шоколадом, а все вместе – чистое блаженство.
– Ты же правда не собираешься убирать его из меню? – спрашиваю я с набитым ртом.
– И ты туда же, – бормочет Джек, но, по-моему, он доволен.
Марлин, как обычно, воздержалась от комментариев.
Но десерт остался в меню. Пока что. И хотя Марлин по-прежнему со мной не разговаривает, она больше не притворяется, что меня нет. Иногда кивает мне или машет. Но не улыбается и не говорит ни слова.
Прогресс налицо. Может, она защищает Джека? В этом я вполне ее поддерживаю.
Я изо всех сил стараюсь жить так, словно не знаю, что Хэллоуин приближается, а у нас до сих пор нет никакого плана. Иногда, завтракая на табуретке на кухне у Джека, я задумываюсь.
Мы точно знаем, что все станет лучше, если сделку разорвать? А если нет? Вдруг разрыв договора погрузит Мидас в хаос?
А может, все станет еще хуже? Что, если я просто сумасшедшая, а люди просто так умирают и разбиваются на машинах, и это – нормальная часть жизни, а не последствия договора с демонами, который навязали очаровательному в целом городку в Айове?
Но я держу подобные вопросы при себе – и не только потому, что для меня лично важно, чтобы демоны существовали на самом деле.
Лекции Гаррисона не помогают мне достичь особого понимания или откровения. В конце концов, это просто история. Она не связана с моими снами и уж точно не дарит никаких гениальных идей, которые помогут разорвать заключенную двести лет назад сделку со злыми силами.
Я помню, что Джек сказал Логану, когда впервые рассказывал нам обо всем этом.
«Или ты ждал, что сделать то, чего никому не удавалось двести лет, будет легко?»
Я опускаюсь в кресло, выделенное мне в антикварной лавке, и притворяюсь, что читаю томик из бесконечной стопки книг, которые Гаррисон ежедневно для меня подготавливает. Если действительно серьезно задуматься о моих чувствах, я могу, пожалуй, даже кое-что признать: это лишь наполовину связано с ощущением, что я торчу тут вхолостую, хотя дата гибели города неумолимо приближается.
Другая половина, пожалуй, связана с тем, что Джек упорно не говорит ни слова о моем блокноте со снами, хотя каждый день возвращает мне его обратно. Он просит, чтобы я записывала что-нибудь новое и снова отдавала ему.
Кстати, за руку он меня тоже больше не берет. Кладет блокнот на мою табуретку, ставит на него латте, а потом забирает – перед тем, как я иду к Гаррисону.
«Как эффективно», – саркастически думаю я, не собираясь отвешивать Джеку мысленный комплимент.
Разумеется, я могу спросить Клео или Нору, обсуждал ли он мои записи. Мы теперь несколько раз в неделю вяжем вместе после закрытия магазина, но я всегда боюсь поднимать тему Джека. Нашего де-факто лидера, который в последние дни ничего особенно лидерского не делает.
С другой стороны, в закусочной постоянно полно народу. В выходные Мидас устраивает фестивали, и на них съезжаются толпы туристов. На первый взгляд кажется, что я должна наслаждаться. Это ведь как будто жить в уютном семейном сериале на телевизионном канале «Холлмарк». Но в основном у меня складывается впечатление, что куча людей упорно пытается лезть в мое личное пространство.
Иронично звучит для жительницы Нью-Йорка, да.
Но Мидас не вполне подходит для данной цели. Это как-то неправильно. Здесь нет подходящей инфраструктуры для туристических толп.
А теперь приезжие сутки напролет шатаются по узким улочкам. Они забредают на частные территории, например к нам во двор, и искренне недоумевают, когда мы пытаемся прогнать их обратно на общественный тротуар.
Однако я понимаю, что именно в толпах и есть весь смысл. Они тут, чтобы демоны могли всласть попировать, а вовсе не потому, что Мидас – «Мировая столица осенних фестивалей», как хвастливо гласят некоторые рекламные флаеры.
Я осознаю, что слишком глубоко увязла в своих мыслях, когда замечаю, что Гаррисон уже примерно минуту со мной говорит. Я возвращаюсь в реальность: он рассказывает мне историю о женщине-найденыше, которая лет сто назад упала со стены, защищающей от наводнений. Все списали это на горе из-за мужа, погибшего в Первую мировую войну.
– Такую информацию в те времена скрывали, – добавляет Гаррисон. – Кое-кто считал, что она специально сделала все так, чтобы невозможно было умолчать.
Мне меньше всего на свете хочется говорить о несчастной вдове, которая спрыгнула с той самой стены.
Я меняю тему.
– А кто-нибудь пытался выяснить, откуда берутся девочки-найденыши? – спрашиваю я, сидя в мягком кресле, которое, судя по оливково-оранжевому узору, сделали еще в семидесятых.
Мы уже раньше говорили о найденышах, но не о поиске информации о них.
– Конечно. – Гаррисон копается в принесенной кем-то коробке.
По-моему, ее содержимому место скорее в мусорном баке, чем на магазинной полке с ценником. Вот почему я здесь не работаю.
– Полагаю, в прежние дни такое случалось чаще. Я имею в виду найденышей. Мир прошлого суров. Общаться с людьми из других городов, у которых могли потеряться дети, было сложно, да и сироты встречались почти везде. В девятнадцатом веке через Мидас даже проходил сиротский поезд.
– Поезд? – удивляюсь я.
– О, тогда сирот из перенаселенных городов на побережье перевозили на Средний Запад, где у семей было больше места, чтобы их разместить. Поезда ходили по специальным маршрутам. Сейчас принесу тебе книгу.
Гаррисон неизменно приносит мне книги, которыми я особенно не интересуюсь. Кроме того, на первый взгляд, они вообще не связаны с демонами. Но каждый день я послушно уношу домой все новые стопки – с дежурной улыбкой на лице. Я уже построила из томов целую стену в гостиной, надеясь, что они однажды упадут на Логана, когда тот спит. Это уже вот-вот должно случиться.
– А Нора? – спрашиваю я. – Ее ведь обнаружили возле часовой башни. – Я пытаюсь не вздрогнуть, произнося эти слова: башня постоянно маячит в моей голове.
Даже красивая россыпь осенних красок вдоль реки не делает сооружение менее пугающим.
– Бедняжка. Ее нашли младенцем, от силы несколько дней ей было. – Гаррисон щелкает языком.
В его голосе – столько печали, что я понимаю, как хорошо он помнит давнее событие.
– Ее оставили плакать под дождем. К счастью, я увидел ее до того, как случилось непоправимое. Ее кто-то бросил.
У меня сердце сжимается, когда я представляю младенца – одного под дождем. Особенно если этот младенец – Нора. Не говоря уже о том, что часовая башня – явно не безопасное место, причем не только потому, что я до ужаса ее боюсь. Она еще и однажды упала на какого-то ребенка.
