— Спокойно? — Артём почти визжит, тычет пальцем в сторону телефона на столике. — Ваша дочь мне изменяет с моим лучшим другом, а вы предлагаете спокойно поговорить?

Слёзы льются сами собой, горячие, обильные, размывают тушь по щекам, капают на белую ткань корсажа, оставляя тёмные пятна на месяцами выбираемом кружеве. Пытаюсь говорить, объяснить снова про монтаж, про то, что никогда не была в этом баре, но голос дрожит слишком сильно, слова застревают в горле комом, а руки трясутся так, что не могу даже указать на подозрительный участок видео повторно.

— Это видео, сука! — орёт Артём, обходя отца сбоку, тычет пальцем почти в моё лицо. — Там всё видно своими глазами! Ты правда думала, что я никогда не узнаю?

— Пап, помоги, — шепчу еле слышно, хватаясь за руку отца дрожащими пальцами, ища опору хоть в чём-то устойчивом посреди этого внезапного обрушения привычного мира.

Отец разворачивается резко, хватает Артёма за плечо крепкой хваткой, отталкивает назад к двери одним решительным движением. Годы военной службы чувствуются в этом жесте — не суетливая паника испуганного родственника, а холодный расчёт человека, привыкшего мгновенно оценивать угрозу и действовать без промедления.

— Хватит орать в моём доме, — говорит он тихо, но с такой сталью в голосе, что Артём на секунду замолкает. — Или уходишь по-хорошему прямо сейчас, или я вызываю милицию за нарушение порядка.

Артём вырывает плечо, отступает на шаг, но взгляд остаётся полным ненависти, направленной прямо на меня — не на отца, не на маму, застывшую у зеркала, только на меня одну, будто именно я сейчас превратилась в источник всей боли, скопившейся в нём за одну бессонную ночь просмотра чужого монтажа.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, поднимает с пола упавший телефон, разворачивается к двери. — Разберёмся. Ещё как разберёмся.

Хлопает дверью так же резко, как открывал, шаги удаляются по коридору, потом входная дверь, потом тишина, оглушительная после всего этого крика. Мама подбегает ко мне первой, обнимает осторожно, стараясь не смять платье, гладит по спине дрожащими руками, шепчет что-то успокаивающее, слов не разобрать сквозь собственные всхлипы. Портниха выглядывает из коридора, лицо испуганное, не решается зайти обратно, спрашивает тихо, продолжать ли работу или лучше приехать в другой день.

— Приезжайте завтра, пожалуйста, — говорит отец за меня, провожая женщину до двери извиняющимся тоном. — Извините за неловкость, семейные обстоятельства.

Отец возвращается в комнату, садится рядом на край кровати, молчит какое-то время, потом произносит тихо, без осуждения, только с усталой заботой в голосе:

— Разберёмся, дочка. Найдём, кто это сделал и зачем.

Стою посреди комнаты в свадебном платье, покрытая пятнами размытой туши, а телефон Артёма всё ещё лежит отпечатком в памяти — застывший кадр с чужим поцелуем, украденным откуда-то и вставленным в мою собственную жизнь без спроса.

Артём поворачивается в коридоре, будто спохватившись, что ушёл недостаточно эффектно, тычет пальцем в сторону комнаты через плечо отца. Пиджак съехал набок, галстук ослаблен ещё сильнее прежнего, вид растрёпанный, совсем не похожий на привычного собранного жениха с рекламных буклетов свадебного салона.

— Это ещё не конец разговора, — цедит он, делая шаг обратно к двери.

Отец реагирует мгновенно — рука взлетает к воротнику рубашки Артёма, пальцы сжимаются на ткани крепкой хваткой, разворачивают его лицом к выходу одним слитным движением, будто отработанным годами практики.

— Конец, — говорит отец коротко, толкая Артёма вперёд по коридору к входной двери.

Артём спотыкается, восстанавливает равновесие, размахивается наотмашь правой рукой, целясь отцу в лицо со злостью человека, загнанного в угол собственной яростью. Отец блокирует удар предплечьем, движение выверенное, экономное, будто тело помнит рефлексы, вбитые давними тренировками. Перехватывает запястье Артёма, заламывает мягко, но убедительно, впечатывает его плечом в стену рядом с вешалкой для одежды.

— Даже не думай, — говорит отец тихо, почти шёпотом, наклонившись к самому лицу Артёма. — В моём доме руки не распускают.

Стою в проёме двери своей комнаты, всё ещё в свадебном платье, наблюдаю сцену будто через толстое стекло — звуки доходят приглушённо, движения кажутся замедленными, как в дурном сне. Замечаю боковым зрением, как локоть Артёма при падении задевает косяк входной двери, оставляя на белой краске неровную серую царапину — мелочь, никем в такой момент, кроме меня, не замеченную. Мама пробегает мимо меня к входной двери, распахивает её настежь, ждёт, пока отец вытолкнет Артёма за порог окончательно.

Отец разжимает хватку резко, Артём вываливается на лестничную площадку, хватается за перила, тяжело дышит, лицо красное от унижения и злости одновременно.

— Мы своих в обиду не даём, — бросает отец ему вслед, захлопывая дверь.

Мама тут же поворачивает замок на два оборота, прислоняется спиной к двери, будто физически удерживает происходящее снаружи. Несколько секунд в квартире стоит полная тишина, только моё собственное дыхание, сбивчивое, слишком громкое для такого маленького коридора.

Ухожу обратно в комнату, снимаю платье трясущимися руками, роняю несколько булавок на пол — они закатываются под кровать, туда, куда потом обязательно кто-то наступит босой ногой. Переодеваюсь в старую домашнюю футболку, ту самую, со школьных времён, так и не выброшенную мамой из шкафа. Ткань мягкая, застиранная почти до дыр, пахнет знакомым порошком, каким мама пользуется уже лет пятнадцать подряд, и от этого запаха внутри становится чуть спокойнее, будто детство ненадолго возвращает часть утраченной сегодня безопасности.

Телефон лежит на кровати экраном вниз, боюсь брать его в руки, боюсь очередного звонка, очередного сообщения, способного разрушить последние остатки внутреннего равновесия. Через несколько минут телефон всё-таки вибрирует. Дима.

Отвечаю не сразу, после третьего гудка, голос сиплый от недавних слёз.

— Оксан, я слышал, что случилось, — говорит он взволнованно, слишком взволнованно для человека, узнавшего новость из вторых рук. — Артём мне написал какую-то дичь, я даже не понял толком. Ты как вообще?

— Плохо, — отвечаю коротко, не имея сил на подробности.

— Могу приехать, если хочешь, — предлагает он тут же. — Посидим, поговорим, я хорошо умею слушать, ты же знаешь.

— Не надо, спасибо, — говорю, сама себе удивляясь скорости собственного ответа. — Не хочу сейчас никого видеть.

— Слушай, я просто хочу помочь, — продолжает Дима, голос становится мягче, почти вкрадчивым. — Не верь этому идиоту, ладно? Он сейчас не в себе, наговорит ерунды сгоряча. Сделай паузу, отдохни пару дней, а там разберётесь.

Слова звучат вроде бы правильно, заботливо, но что-то в интонации царапает внутри неприятным холодком, необъяснимым пока, списываемым на общую взвинченность после утренней сцены. Спрашивает про Артёма чересчур подробно для простого сочувствия — что именно он говорил, показывал ли ещё что-нибудь, поверила ли я хоть на секунду.

— Спасибо, Дим, — говорю устало. — Мне сейчас правда не до разговоров.

— Конечно, понимаю, — соглашается он быстро. — Просто помни, я рядом, если что. И постарайся вообще телефон особо не смотреть сегодня, помогает иногда просто отключиться на пару часов, дать голове отдохнуть от всего этого шума.

Странная рекомендация застревает в голове отдельным холодным островком посреди общего оцепенения — с чего вдруг именно телефон, именно сегодня, будто кто-то заранее предвидел, что дальнейшие сообщения способны изменить картину происходящего не в его пользу.

Кладу трубку, бросаю телефон обратно на кровать, закрываю глаза, пытаясь унять колотящееся сердце хотя бы на несколько минут тишины. Мама заглядывает в комнату с чашкой чая, ставит на тумбочку, гладит по волосам молча, не задавая лишних вопросов, понимая интуитивно, что слова сейчас бессильны. Присаживается рядом на край кровати, обнимает за плечи, и мы сидим так минут пять, не произнося ни слова, слушая, как за окном обычная жизнь двора продолжается своим чередом, будто ничего страшного сегодня не случилось.