Он поднимает камеру, делает шаг назад, будто выстраивает кадр для нас двоих — жениха и невесты в холле офиса, красивая история для инстаграма компании, повод для лишнего лайка. Артём приобнимает меня за плечи, улыбается привычно, готовый позировать без единой мысли, ему нравится быть в кадре, нравится внимание. Но объектив, я вижу это через видоискатель, ещё не опущенный обратно к его глазу, смотрит не на нас двоих, а на меня одну — узко, вплотную, будто Артёма рядом просто нет в кадре, будто он лишний в собственной свадебной истории.

Затвор щёлкает один раз, потом ещё, и ещё, слишком часто для одного простого снимка на фоне витража. Дима опускает камеру, довольно улыбается, будто поймал именно то, что искал с самого начала.

— Идеально, — говорит он, глядя на экранчик камеры, поворачивая его к себе, и почему-то не показывает снимок ни мне, ни Артёму, хотя обычно любит хвастаться удачным кадром сразу. — Скину вечером, когда обработаю, хочу цвет подтянуть.

— Слушай, а покажи хоть один кадр, интересно же, — прошу я, протягивая руку к экранчику камеры, но Дима отводит её движением плеча, будто случайно, будто не заметил жеста.

— Испортишь эффект неожиданности, — говорит он, убирая камеру за спину коротким движением. — Сюрприз для будущих молодожёнов, потерпи до вечера.

Артём тянет меня к выходу, торопит, такси уже сигналит снаружи двумя короткими гудками, обещанные три минуты давно прошли. Я делаю шаг к двери, оборачиваюсь на секунду — просто так, без причины, скорее по привычке проверять, закрылась ли дверь за спиной, — и вижу, что Дима так и стоит в холле, не убирая камеру от груди, смотрит нам вслед через стекло входной двери. В этом взгляде нет ничего похожего на радость за друга, и впервые за полгода мне становится по-настоящему не по себе, только я ещё не понимаю почему.

— Дима всё сделает дёшево, он же свой, — говорит Артём, заглядывая мне через плечо в экран ноутбука. — Зачем платить агентству втридорога?

Я листаю очередной свадебный калькулятор, где циферки в графе «декор» и «флористика» упрямо ползут вверх, стоит только добавить пункт про арку для церемонии. Строчка за строчкой, статья за статьёй, а сумма внизу выглядит пугающе, будто издевается лично надо мной. Уже полночи сижу с этими таблицами, переключаюсь между вкладками, сравниваю цены студий и частников, а результат каждый раз одинаково удручающий — на всё не хватает, придётся выбирать, от чего отказаться. За окном давно стемнело, соседи внизу выключили телевизор, а я всё листаю страницы с образцами арок и гирлянд, будто где-то среди них спрятана волшебная скидка.

— Он же не декоратор, — отвечаю, потирая переносицу. — Он снимает.

— Ну так пусть найдёт кого-нибудь через свои связи, у него полдеревни фотографов знакомых, — Артём садится рядом, кладёт руку мне на колено. — Он реально хочет помочь, зачем усложнять.

— А если что-то пойдёт не так в день свадьбы, кто отвечать будет? Приятель твоего друга, а я даже не знакома с ним лично? — спрашиваю, откладывая ноутбук на диван.

— Да ладно тебе, всё будет нормально, у Димы половина города завязана на знакомствах, он плохого не посоветует, — Артём обнимает меня за плечи, целует в висок, будто этот жест сам по себе снимает все вопросы. — Доверься мне хоть раз.

— Дело не в доверии, — говорю тише, — дело в том, что решения принимаются без меня, а расхлёбывать потом мне же.

Артём смотрит удивлённо, будто впервые слышит подобную претензию, пожимает плечами, не находя, что ответить по существу, и просто повторяет своё «всё будет нормально» ещё раз, тоном человека, уставшего от лишних разговоров.

Внутри поднимается сомнение, тихое, без конкретной причины, просто неприятный осадок от мысли, что снова придётся зависеть от чужой доброй воли вместо расчёта. Смотрю на Артёма — он уже уверен, что вопрос закрыт, уже мысленно вычеркнул строчку из бюджета, довольный собой. Мне же хочется настоять на своём, найти проверенного человека через отзывы, а не через дружбу, но объяснять это придётся долго, а сил на спор нет совсем. Список дел растёт с каждым днём, поэтому киваю, закрываю калькулятор и пишу Диме короткое сообщение с просьбой подсказать декоратора. Ответ прилетает мгновенно — с эмодзи-сердечками и обещанием «всё разрулить в лучшем виде», будто он весь вечер ждал именно этого сообщения от меня.

На следующий день застреваю у общего принтера — макет для клиента нужно распечатать в трёх экземплярах, а машина зажёвывает бумагу через каждый второй лист. Стою, дёргаю лоток, вытаскиваю смятую страницу, запускаю печать заново, раздражаюсь на технику, на офисный менеджмент, на весь этот бесконечный список свадебных дел без конца и края. Голова гудит от вчерашнего разговора с Артёмом, от цифр в калькуляторе, от ощущения, что решения принимаются за меня, а не вместе со мной. Кондиционер над головой дует прямо в спину, лёгкий сарафан вздувается пузырём, ткань взлетает выше колена. Дёргаю рукой вниз, придерживаю подол, чувствую, как щёки заливает жаром чистого смущения — вокруг открытый опенспейс, десятки коллег за спиной, любой мог заметить.

Голоса за спиной стихают на секунду. Оборачиваюсь — Антон идёт мимо с папкой документов, но резко отводит взгляд в сторону, будто наткнулся на что-то не для его глаз, шагает дальше, не сбавляя темпа. Сердце ухает вниз от одной мысли, что именно он оказался свидетелем неловкого момента, а не кто-то из шумных продажников, готовых превратить это в повод для дежурной шутки. Через пару шагов он останавливается, разворачивается ко мне, смотрит строго в лицо, будто нарочно фиксирует взгляд повыше, оставляя мне пространство прийти в себя.

— У тебя воротник, — говорит он тихо, кивая на плечо. — Задрался с одной стороны, поправь.

Опускаю взгляд — действительно, лямка сарафана сползла, обнажив плечо целиком. Быстро возвращаю её на место, пальцы дрожат от растерянности, а Антон уже отворачивается, делая вид, что рассматривает индикатор принтера, давая мне время привести себя в порядок без лишних свидетелей вокруг. Ни смешка, ни двусмысленного взгляда, ни малейшего намёка на то, что произошло что-то заслуживающее внимания.

— Спасибо, — бормочу, чувствуя, как жар со щёк переползает на шею. — Неудобно вышло.

— Кондиционер тут вечно барахлит, — отвечает он, не глядя на меня, забирая свою распечатку из лотка. — Инженеры третий месяц обещают починить, а воз и ныне там.

Голос ровный, будничный, ни капли неловкости, будто он каждый день спасает коллег от нелепых ситуаций и давно к этому привык. Внутри разливается облегчение — не от слов даже, а от того, как он говорит, снимая напряжение с воздуха одной интонацией, будто ничего особенного не случилось, будто это просто рабочий момент, не заслуживающий смущённых взглядов украдкой. Принтер наконец выплёвывает мои страницы, я собираю их в стопку, благодарю ещё раз, ухожу за свой стол, а внутри остаётся странное тепло — не от смущения уже, а от того, что кто-то рядом умеет быть деликатным без лишних слов и жестов напоказ, без желания подчеркнуть собственное благородство. Сажусь на своё место, раскладываю распечатки по стопкам, а мысли всё возвращаются к короткой фразе про воротник — как просто и спокойно он это сказал, без единого намёка на то, что вообще что-то заметил.

Дима наблюдает эту сцену с другого конца опенспейса, из-за перегородки маркетингового отдела, куда обычно не заглядываю. В руке у него телефон, камера включена, объектив направлен через весь зал прямо на принтерную зону. Пальцы на экране раздвигаются, приближая картинку — фигуру Антона, мою спину, короткое движение руки к лямке платья. Он не торопится убрать телефон, стоит неподвижно, будто позабыл про рабочие дела, про недоделанную презентацию, про всё вокруг, кроме этих нескольких секунд на экране. Мимо проходит коллега из отдела продаж, спрашивает про какой-то отчёт, но Дима отвечает односложно, не отрывая взгляда от экрана, весь поглощён тем, что видит.