Людмила ответила, что осталось много хорошего. Она не собирается выбрасывать альбомы или объяснять Кире, будто все семейные вечера были притворством. Но ни фотографии, ни воспоминания не возвращают денег, которыми он распорядился для себя. Геннадий сказал, что рынок уже работает, люди получают своё, самая тяжёлая часть позади. Людмила услышала в этом почти точное повторение Вероникиных слов в кафе: раз удалось справиться, значит, можно перестать требовать с того, кто создал нужду.
Она напомнила, чем были оплачены первые месяцы. Машина, её собственные средства, работа Галины, терпение людей, которые не получали вовремя обещанного, усилия, чтобы убедить новых торговцев прийти. Всё это случилось не вместо возвращения долга, а потому, что хозяйство нужно было удержать до него. Геннадий выслушал, не глядя на неё, затем сказал, что тоже многое потерял. Долю, привычное дело, отношения с дочерью, спокойствие. Людмила не стала спорить с самим фактом его потерь. Спросила только, почему они снова должны стать основанием для её уступки.
— Потому что ты меня знаешь, — ответил он. В голосе появилась усталость, которую она слышала у него в редкие тяжёлые дни ещё задолго до Вероники. — Ты знаешь, что для меня этот дом. Куда я теперь со всем этим? В маленькую квартиру, с коробками, начинать заново в моём возрасте?
Людмила посмотрела на лежавшие возле её ног пакеты. Весной она уже начинала заново, в небольшой квартире, среди коробок, с документами рынка на кухонном столе. Он тогда не спрашивал, удобно ли ей и куда поставить вещи, только напоминал, что мог оставить меньше. Сейчас повторить его слова казалось слишком лёгким и слишком жестоким способом закончить разговор. Она сказала, что ей жаль, как всё завершилось, но жить ему будет где. Дом придётся продать, чтобы рассчитаться с тем, что он сам использовал.
Геннадий спросил, неужели ей совсем не хочется оставить хотя бы что-то прежнее. Людмила взяла со стола открытку, подписанную Кирой в детстве, и положила в свой конверт. Ей хотелось оставить многое: фотографии, детские рисунки, память о людях, которыми они когда-то были. Но он предлагал сохранить не общее прошлое, а собственное нынешнее удобство, при этом право на такую уступку выводил из её привязанности. Она поставила конверт вертикально в коробке, чтобы не помять, и подняла голову.
— Я не подарю тебе наш дом, Гена, — сказала она. Он нахмурился, словно она забирала то, что при разделе уже осталось ему. — Ты хочешь сохранить его за счёт денег рынка. Я бы отказалась от четырёх с половиной миллионов, а жить здесь продолжил бы ты. На это я не согласна.
Он отвернулся к окну. За стеклом были видны дорожка, засыпанный снегом край клумбы и ветви яблони, которую они когда-то фотографировали рядом с Кирой. Людмила не стала торопить его с ответом. Она слышала в доме каждый мелкий звук: как потрескивает радиатор, как скрипнуло кресло под его движением, как по столу соскользнула забытая открытка. Всё это было знакомым и больше не давало Геннадию права решать за неё.
— Значит, всё зря, — сказал он после паузы. Людмила подняла упавшую открытку, разгладила угол и положила к остальным. — Столько лет прожили, а в конце всё равно только цифры. Я думал, ты хотя бы здесь вспомнишь, кем мы друг другу были.
Она ответила, что именно здесь всё и помнит. И как была счастлива, и как собирала вещи, пока в соседней комнате распоряжалась другая женщина. Одно не отменяет другого. Людмила не собирается ещё раз обсуждать прощение долга; фотографии заберёт, снимки его родителей оставит, деньги ожидает в согласованный срок. Геннадий попытался заговорить снова, но она попросила дать закончить разбор. Ей нужно было вызвать машину, а не начинать ещё один круг того же разговора.
Последний альбом оказался почти пустым. Несколько снимков с семейных ужинов, билеты, которые Кира зачем-то вклеила рядом с фотографией поездки, открытка от дальних знакомых. Людмила проверила, что ничего не осталось между страницами, закрыла обложку и положила в коробку. Геннадий сидел молча. Он больше не помогал выбирать, но и не пытался удержать вещи. Когда она спросила, можно ли забрать конверт с их общими ранними снимками, ответил, что можно, только пусть потом пришлёт копию фотографии с его отцом.
Людмила согласилась и записала это на листке, чтобы не забыть. Не отказала из обиды и не предложила сама привезти ему копии, когда будет удобно. Сделает, отправит, на этом обычная просьба закончится. Она закрыла коробки, укрепила дно одной скотчем и вызвала машину, предупредив о вещах. Пока ждала, прошла в прихожую, надела сапоги и посмотрела, не осталось ли чего-нибудь личного на полках. Всё нужное она забрала ещё весной.
Геннадий вынес одну коробку к двери. Людмила поблагодарила за помощь, взяла пакет с лёгкими конвертами и открыла калитку приехавшему водителю. Тот помог уложить вещи в багажник, спросил адрес и вернулся в машину. Бывшие супруги остались возле крыльца на несколько секунд. Геннадий сказал, что у неё будет время ещё подумать до завершения продажи. Людмила ответила, что решение не изменится, и попросила сообщать Наталье о ходе расчёта.
Она не оглянулась из машины сразу. Сначала проверила, не придавлен ли пакет, пристегнулась, ответила водителю на вопрос о дороге. Только когда тронулись, посмотрела в боковое окно. Геннадий стоял у калитки, держась за её край, за его спиной виднелась очищенная дорожка. Людмила запомнила этот вид без попытки придать ему окончательный смысл. Потом повернулась к дороге и написала Кире, что всё забрала и вечером расскажет, какие фотографии нашла.
До конца января дом был продан. Покупатель завершил расчёт, Геннадий передал имущество и ключи, а оставшиеся четыре миллиона пятьсот тысяч поступили непосредственно предприятию, которому принадлежал рынок. Людмила увидела подтверждение утром, уже в кабинете. На этот раз не пришлось несколько раз пересчитывать сумму: она знала, чего ждёт, и всё равно долго не могла перейти к следующему действию. Первый платёж в два миллиона семьсот тысяч и нынешнее поступление вместе закрывали весь долг — семь миллионов двести тысяч рублей.
Она позвонила Наталье и передала подтверждение. Та проверила, что расчёт завершён полностью, и сказала это без привычного добавления о следующем шаге, которого ещё нужно ждать. Больше не оставалось невыплаченной части, обещания продать что-нибудь позже или условия, зависящего от Людмилиной уступчивости. Деньги вернулись туда, откуда были выведены. Наталья уточнила, какие завершающие бумаги сохранит у себя, какие передаст Людмиле, и на этом разговор впервые действительно закончился.
— Значит, всё? — спросила Людмила, уже приготовившись попрощаться. Она смотрела на календарь, где ещё стояла отметка о крайнем сроке. — По этой сумме больше ничего от него не нужно ждать?
Наталья подтвердила, что обязательство исполнено полностью. Людмила поблагодарила её, договорилась забрать подготовленное и положила телефон на стол. Несколько секунд сидела неподвижно, затем встала и сняла с края календаря бумажную закладку. Это было почти смешное действие после стольких месяцев, но другого она пока не придумала. На освободившееся место не стала записывать ничего нового.
Галина вошла с вопросом о февральских расходах. Людмила показала ей подтверждение, сказала, что Наталья проверила завершение расчёта, и администратор села напротив, не торопясь открывать свой журнал. Они помолчали, потом вернулись к делу. Предстояло обеспечить окончание оплаченного года, сохранить запас, определить порядок необходимых работ. Закрытый ряд не собирались открывать одним решением только потому, что сумма на счёте позволяла уже не считать каждую мелочь с прежним страхом.
Личный вклад Людмилы тоже вернули. Ровно четыреста тысяч рублей, которые она внесла в хозяйство после продажи машины, были давно записаны отдельно и теперь могли быть выплачены без ущерба обязательствам рынка. Не вся выручка от машины: сто сорок тысяч она тогда оставила на собственную жизнь, а в предприятие передала именно четыреста. Людмила проверила эту запись вместе с подтверждением возврата и почувствовала, что впервые может смотреть на свои деньги без вопроса, у кого из работников из-за них окажется отсрочена оплата.
