— Вы с Синявским-то давно знакомы?

— Точно не помню, но года четыре, или три.

Ага, похоже на правду. И у меня уже кое-что для протокола есть.

— Как я понял, после знакомства с Синявским вы из хорошей квартиры на Арсенальной набережной съехали? В долги залезли?

— Нет, мы с ним познакомились, когда я в отставку вышел, и мы с Машей на другую квартиру съехали. Но и та квартира была хорошая, только поменьше. А в долги я потом залез, позже.

Сколько получает коллежский советник? Ясно, что побольше, чем я, но у него нет дачи от государя, зато имеется серьезная выслуга лет, а еще право бесплатного проезда по железной дороге внутри империи, и раз в год может съездить за границу за счет МПС. Допустим, тысячи полторы в год он получает. Вернее, получал, потому что выйдя в отставку, пенсия составит половину прежнего жалованья. Допустим, рублей восемьсот в год. Деньги хорошие, но содержать квартиру в семь комнат накладно, а главное, зачем на двоих такая квартира?

Нашу намечавшуюся беседу (ну не допросом же называть?) прервал надзиратель, внесший в камеру поднос, на котором стояли две жестяные кружки с чаем, тарелка с белой булкой, вазочка с икрой, а еще графинчик с водкой и граненая рюмка.

— Простите, Ваше Сиятельство, коровьего масла нет, только икра, — повинился надзиратель, составляя все добро на стол. — А еще неловко, на ваши деньги один лафитник-то выставлять.

— Ничего страшного, — отмахнулся я, обратив внимание на поднос. А он был плетеный, да еще и с ручками. Удобная штука. Наверняка прямо тут и плетут. С авоськами бы сюда обратиться.

— А вы, господин следователь, еще и сиятельство? — усмехнулся Доронин, косясь на графинчик, а дождавшись моего кивка, хмыкнул: — Только, водку-то я не пью.

Не пьет водку? Странно, для российского чиновника. Может, он из старообрядцев? Смешно.

— Тогда мы просто чая попьем, — пожал я плечами, подтягивая к себе кружку. — Я нынче домой не успеваю, дел много, вот с вами и выпью. И вы попейте, и булкой угоститесь.

Подавая пример, отломил для себя кусочек, намазал икрой. Так себе икорка — соли много бухнули, могли бы тюремные работники и расстараться для сыночка товарища министра.

Но мой подследственный собеседник так не считал. Довольно-таки деликатно отломил кусок для себя, намазал. Откусил, а когда прожевал, зажмурился от удовольствия.

— Люблю икру, — признался он. — Икорки не пробовал, не соврать бы, года два.

— Она вся ваша, — кивнул я на вазочку. — Я сам не великий любитель икры.

Не вру. К икре всегда относился нейтрально. Илья Александрович жеманиться не стал, а просто съел всю икру, а края вазы вытер оставшейся булкой.

Отхлебнув чаю из кружки (горячая), выдохнул:

— Я ведь вам так спасибо и не сказал… Теперь говорю — спасибо. И Машеньку схоронил, и место рядом с ней мне оставили. Не знаю только, привезут ли меня потом?

То, что Илья Александрович имел в виду, я понял. Но утешать отставного чиновника не стал.

— Это смотря куда вас определят, — хмыкнул я, взяв в руки свою кружку с чаем и принюхиваясь — а что сюда добавили? Не иначе, как мята? И зачем было хороший чай портить?

— Я же на каторге долго не протяну, старый стал, а кто меня с Сахалина в Петербург повезет?

— А вот это уже от вас будет зависеть, — покачал я головой. — Расскажете мне, что к чему, на суде выступите с последним словом, могут и тут оставить, в Литовском замке. У директора тюрьмы записано будет, что место на городском кладбище есть, там и похоронят.

— В замке те сидят, кто непреднамеренное убийство совершил, — усмехнулся Доронин. — Я, пусть и не в юстиции служил, но кое-что знаю.

— А я еще раз скажу, что все лишь от вас зависит. Убийство, оно убийству рознь.

— Нет, врать не стану. Не стану говорить, что совершил убийство в запале, в приступе ярости. Я честно скажу, что искал сукина сына, чтобы убить.

Ох, ну как же тяжело бывает с честными людьми. И Доронин у меня не первый такой. Кажется, намеки ему делаешь, а он… И не скажешь ведь, что я специально подобрал на покойного отставного поручика такие характеризующие материалы, что за одно это Доронина на каторгу не отправят. Уверен, что присяжные, в совещательной комнате скажут — мол, ухайдакали мерзавца, так и ладно. А убийце нужно медаль дать, что убрал лишнюю грязь.

— Вы с Синявским-то где познакомились? В оккультном салоне?

Илья Александрович отвел взгляд, отпил из кружки, кивнул. Верно, не хотелось ему признаваться, что посещал место, куда не рекомендует ходить наша церковь. Или осознавал, что спиритизм — это глупость?

— Пытались сына отыскать? — как можно мягче спросил я. Не дожидаясь ответа, предположил: — А в салоне госпожи Макаревской вы с Синявским и познакомились? А Игорь Модестович, небось, сказал, что был сослуживцем Александра?

Отставной коллежский советник не стал делать изумленный вид и спрашивать, а как это я догадался? Тут все очевидно. А я не догадывался, просто книжки читал. Не про эпоху Александра III, а про другую. Почему оккультизм получил такую популярность на переломе эпох? Русско-японская, Первая мировая, гражданская. Слишком много потерь, а оставшиеся в живых не всегда могли смириться с утратой близкого человека. А тут, просто чуточку раньше, вот и все. Поручик Доронин пропал без вести, родители пытались отыскать хоть какой-то след.

— Н-ну, не совсем сослуживцем, а говорил, что служил он в той же бригаде, той же дивизии, ротой командовал. Мол, лично с Александром знаком не был, только понаслышке. Говорил, что связи остались, может с сослуживцами списаться, узнать, что к чему.

— И вы поверили? — поинтересовался я.

— А как не поверить? Он же досконально все знал — и всех командиров, и места боев, и даже песок описывал, что вокруг оазиса был. Мол — на зубах скрипит, вода плохая, мутная.

Хм… Не зря Синявский материалы кампании штудировал, не зря.

— Он даже знал, где могилы нижних чинов и офицеров, на карте показывал. Но, говорит, в тех могилах поручика Доронина нет, он бы знал. Про Кольку-то, про старшенького, который под Разградом погиб, нам и командир отписал, и друзья его сообщили. А вот о Сашке-то ничего.

Услышав знакомое название, я спросил:

— Разград, это ведь город такой в Болгарии? Его, часом, не Ращукский отряд освобождал?

— Он самый, — кивнул Доронин. Покачал головой и сказал с некой толикой уважения, а может иронии: — Отрадно, что судейские чиновники про ту кампанию знают.

Хвастаться не хотелось, но пришлось.

— Дед мой, пока его не ранили, начальником штаба в Ращукском отряде служил, потом его Ванновский сменил.

— Выходит, ваш дед генерал Веригин? — хмыкнул отставной коллежский советник.

— Совершенно верно. А два его сына, которые мне родными дядями приходятся, тоже погибли. Один в Крыму, а второй в Хивинском походе.

К стыду своему, подробностей гибели братьев матушки я не знал. Наверное, тот Иван Чернавский помнил бы, а я нет.

— А могилы-то ваших дядюшек сохранились?

Кажется, он теперь смотрел на меня немного по-другому.

— Могилы, как у всех, братские, — ответил я.

Про могилы я тоже ничего не знал, потому что никогда не спрашивал. Погибшие дядьки — это вообще что-то абстрактное.

— Братские, это ладно, это тоже могила, а вот когда неизвестно — есть у твоего сына могила, или нет, это хуже.

— Синявский могилу сына пообещал отыскать?

— Нет, Игорь Модестович, вроде, списался с сослуживцами, а те ответили, что вроде бы, поручик Доронин раненым в плен к туземцам попал.

Илья Александрович отвечал нехотя, но его слова я уже мысленно переводил в строчки сухого протокола. Но моя задача — задавать наводящие вопросы, получить ответы и составить полную картину убийства.

— И вы ему отдали все свои сбережения? — спросил я.

— Отдал, но не сразу. Так сразу-то он все деньги и не просил. Все постепенно шло. Поначалу, Игорь Модестович у меня десять рублей взял. Дескать — Илья Александрович, простите великодушно, но марки почтовые денег стоят, сам на мели, а писем понадобится много. Тут и сослуживцам писать, а они нынче невесть где, и чиновникам, которые служат в Закаспийской области. Спустя два месяца тысячу взял — мол, с верным человеком договорился, тот в оазис Ахал-Теке надежных людей зашлет, которые все разузнают, но заплатить придется. Письма мне показывал — там все расписано.