Мы снова переглянулись с Александром Алексеевичем. Вроде, и допрос надо проводить, но как-то неловко при покойнике-то. То есть, при покойной. А мне, если честно, хотелось поскорее сбежать из этой квартиры, вырваться на свежий воздух. Запах, он не только в нос бьет, он, словно бы гнетет. А я только позавчера перешел с крылатки на зимнюю шинель с меховой подкладкой. Запах покойницы, небось, впитается, придется выветривать.

Нет, надобно отсюдова сваливать, и быстрее.

— Илья Александрович, если я вам сейчас выйти предложу, вы драться не станете? — поинтересовался я.

— Драться не стану, но выходить отсюда тоже не буду, — твердо ответил Доронин. — Я же сказал, что желаю в одну могилу с Машенькой лечь. А ее увезут, и куда я потом?

Знает ведь, что не могила общая будет, а ров, в который невостребованных да нищих покойников сносят, дожидаются, пока поднакопится, а только потом закапывают.

А вот теперь и я, не менее твердо сказал:

— Выйти придется, потому что покойной Марии — супруге вашей, следует в земле упокоиться, а вам еще жить.

Илья Александрович попытался что-то возразить, но я положил ему руку на плечо. Фамильярность, я такого сам не треплю, но почувствовал, что под ладонью плечо усталого, почти обессилевшего человека. Не знаю, как это понял, но понял.

— Сколько дней вы не ели? — спросил я, но ответа не дождался. Не исключено, что с момента смерти жены он и не ел. — Деньги на похороны супруги я дам, а вас сейчас покормить отведут. Вы, покамест живой человек, а живым о живом надо думать.

О том, что господин Доронин живым нужен именно мне, умолчал. Не потому, что я такой добрый или у меня денег много, а чисто из деловых соображений. Если помрет, как я его допрашивать стану? Денег, конечно, жалко, но что поделать? Уж всяко десятка меня не убьет. Тьфу ты, уже заговариваться начал.

Я решил, что сейчас начну убеждать и уговаривать, а вот Александр Алексеевич Казначеев, не мудрствуя лукаво, вытащил из кармана свисток и дунул в него.

К куму у меня было обращено левое ухо. Вот, на него-то я малость и оглох. Надеюсь, ненадолго, а иначе тоже начну орать, как некоторые студентки после полигона. Пошерудив мизинцем в ухе, потряс головой. Вроде, отлегло. Сдержавшись, чтобы не сказать Казначееву все, что я о нем думаю, ограничился классическим высказыванием:

— Н-ну, боцман… мат, ты даешь… Соловей Разбойник и тот не так верещал.

Коллежский секретарь сделал вид, что смутился.

— Простите, Ваше Сиятельство, малость не рассчитал, — повинился главный сыскарь. Добавил со вздохом: — Вот, в былые-то времена, надо было так свистеть, чтобы отовсюду услышали, да чтобы из всех трюмных закоулков братва на палубу выскакивала.

Вроде, флотская дудочка, если по фильмам судить, звучит нежно? И сигналы подает боцман, а не боцманмат. Но кто их знает, этих флотских? Дикие люди, если по моему куму судить.

Буквально через десять секунд в квартиру влетел Митрофанов, уже приготовившийся биться с преступником, но при виде сгорбленного старика и мертвой женщины на топчане замер в растерянности.

Городовые, дежурившие на улице, вбежали в квартиру минуты через две. И тоже замерли.

— Александр Алексеевич, как вы полагаете, не стоит ли отставного коллежского советника накормить? — предложил я, посмотрев на Казначеева. — И женщину похоронить по людски.

Мой кум из Сыскной полиции кивнул. Посмотрев на городовых, распорядился:

— Парни, вы сейчас извозчика берете, и за доктором отправляйтесь, чтобы тот смерть определил, а потом повозку вызовите, о гробе обеспокойтесь, о могиле. Ну, сами знаете, не в первый раз.

— Слушаюсь, ваше благородие, сделаем, — кивнул старший городовой, потом поинтересовался. — А платить-то кто станет?

Платить… Все бы на деньги мерить. Но полиция, она точно не станет платить, придется опять юстиции отдуваться.

— Сколько надо? — спросил я, залезая во внутренний карман.

— Доктору за вызов два рубля, гроб треха, могилу копать и за крест еще пятерка. Ну, батюшка-то и бесплатно отчитает, но лучше рубль дать.

Это что, одиннадцать рублей получается? Н-ну… Жалко, но что поделать? Будь я просто следователем, даже и по важнейшим делам, не стал бы, а графу, вроде бы, жлобство не к лицу. К тому же, на стене, под образом, два портрета молодых офицеров. Вот это, наверное, все и решило.

С некоторой душевной дрожью вытащил из бумажника красненькую бумажку, а еще зеленую. Подумал — кому деньги отдать, но передал Доронину. Он пока не арестант, пусть сам распорядится.

— Тринадцать рублей. Надеюсь, на похороны супруги хватит.

Старик растерянно смял обе купюры, потом поднялся с табурета. Усмехнувшись, сунул деньги в карман.

— Господин следователь, коль скоро вы обо мне такую душевную заботу проявили, и денег не пожалели, явите милость — добавьте к своей сумме еще пять рублей, — попросил подозреваемый. — Сразу скажу, что вернуть их вам не смогу.

— А почему еще пять? — насторожился я. Он что, собирается еще и поминки за мой счет устроить?

— Добавите пять, я место для себя откуплю, чтобы рядом с Машей похоронили.

Эх, ну что тут поделать? Желает рядом с супругой лечь, понимаю. Значит, еще синенькую добавить.

Теперь, для проформы, надо задать вопрос.

— Илья Александрович, а Синявского-то кто убил?

— Так я и убил, чего уж теперь отпираться?

Ох ты, ну боже ж ты мой. Сам признался, в присутствии свидетелей. Вроде, полагается брать под белые рученьки, да в участок тащить. А мы…

Я посмотрел на Александра Алексеевича, а тот вздохнул, повел взглядом, давая понять, что кто тут главный.

— Командуйте, господин следователь.

— Женщину похоронить, вдовца накормить — только, не перекармливайте, хватит и супчика, а потом ко мне. Нет, — передумал я, — ко мне в кабинет не надо, а отправляйте-ка его на Шпалерную. Постановление о задержании я напишу.

Пусть похоронит свою Машу, а уж потом в камере посидит. Торопиться с допросом не стану, пусть отдохнет, в себя придет. В «Шпалерке» кормят, а новоприбывших еще и в баню водят. Но это я не от чрезмерной заботы, а опять-таки, из голимого прагматизма. Голодный подозреваемый нервничать станет, срываться, а мне обстоятельная беседа нужна.

— А я вас, мсье Жан, в пальте-то и не признала, — слегка растерянно сказала моя землячка Стеша, мой давний и надежный информатор.

Я и на самом деле явился на встречу в цивильном, а не в форменном платье. И даже крест святого Владимира прикреплять не стал — уж слишком я нынче приметная фигура. Фотографий в газетах нет, хотя просят, а крест — примета. А «по гражданке», так самый обычный молодой человек, каких много. Подумывал — а не завести ли мне «сменку», вроде студенческого мундира или тужурки, но лень в лавку идти.

Степанида нынче выглядела не как курсистка или гимназистка выпускного класса, которая переоделась и «втихаря» отправилась в кофейню, а как дорогая портниха или горничная из хорошего дома на отдыхе — серая юбка, синяя кофточка с красненькими цветочками, гладко зачесанные волосы, с гребенкой.

— Стешенька, в следующий раз говори не в пальте, а в пальто, — заметил я, стараясь, чтобы тон был не слишком менторским. — И не обижайся, что я тебя поправляю. Мне положено.

Почему мне положено, сам не знаю. Заодно сам себе стал противен, потому что терпеть не могу, если в разговорной беседе кто-то поправляет ударение. Но это тоже — учительская привычка, от которой сложно избавиться.

— Вам можно, — отмахнулась Стешка. — Вы мне словно старший брат.

Внутри все передернулось. Нет, содрогнулось. Ладно, «тетушка» появилась, которая Литвинова, из Литтенбрантов, ее-то можно стерпеть, но на такую сестру, вроде девицы с пониженной социальной ответственностью, я не согласен. Нет уж, шиш.

А эта, которая землячка, продолжала на меня пялиться и разглагольствовать:

— Нет, коли вы не в мундире, так совсем другой человек, вроде, даже и помоложе. И не дашь вам ваших тридцати лет, двадцать пять, не больше.