Наконец, дверь приоткрылась, и в ней появилась голова здешнего служителя.
— Ваше сиятельство, вас наша мадам просит!
Служитель придержал дверь, чтобы я смог войти в внутрь, в вестибюль.
— Позвольте, плащик ваш приму, и фуражку.
А там… Кажется, весь наличный состав гимназии мадам Бернс выстроился в одну шеренгу, тем более, что учениц в этой гимназии не так и много. Но все равно впечатляет, когда полусотня девчонок стоят перед тобой в белых фартучках.
А впереди шеренги воспитанниц сама директорша. Улыбнувшись обаятельной улыбкой, Маргарита Гурьевна сказала:
— Уважаемый Иван Александрович! Мы очень гордимся тем, что в стенах нашей гимназии училась ваша маменька — Ольга Николаевна, дочь заслуженного генерала, а ныне — графиня Чернавская. Мы также гордимся тем, что сейчас у нас учится ваша названная сестра — фрейлина Ее Императорского Величества Полина Онцифирова. А еще мы очень гордимся вами, как настоящим рыцарем.
Барышни дружно зааплодировали, а я, слегка обалдевший от происходящего, только улыбался, прижимал руку к сердце, пытаясь что-то сказать. Но от изумления выходило что-то невнятное, вроде кваканья. Ну, Полина, устроила братцу сюрприз.
Мадам Бернс подняла длань с лорнетом, девчонки сразу же притихли, а она продолжила:
— Иван Александрович, мы узнали, что в схватке с разбойниками вы потеряли свою шпагу. И мы решили, что вам пригодится наш подарок! — Маргарита Гурьевна повернулась в сторону и кивнула: — Наташа…
И ко мне, едва ли не строевым шагом подошла барышня-гренадер Наталья Салтыкова, державшая в руках оружие.
— Этот клинок когда-то принадлежал гвардейскому офицеру, возводившему на престол государыню Елизавету Петровну, — сказала мадам Бернс. — Мы с ученицами и преподавателями решили, что шпага гвардейца обретет в вашем лице достойного хозяина.
Ну ничего себе! Гвардейская шпага времен Елизаветы Петровны? Эфес медный, позолота почти вытерлась со временем, но все равно — прекрасное оружие. Хочу!
Я принял из рук Наташи шпагу, слегка выдвинул клинок из ножен и, как полагается (видел в каком-то фильме!), поцеловал сталь, надеясь, что этим оружием никого не убили, а если убили, так не до смерти. Конечно же, почувствовав на языке кисловатый привкус, решил, что это от старой крови. Резко задвинул клинок обратно в ножны, поклонился и барышням, и директору, и произнес ответную речь.
— Благодарю гимназию, всех учениц, и лично мадам Бернс за драгоценный подарок. Обещаю, что не посрамлю оружие.
Я сказал, девчонки опять зааплодировали.
Мадам Бернс снова подняла свою длань, призывая к порядку.
— Мы благодарны графу Чернавскому за то, что он принял наш подарок. А теперь…
Я рассчитывал, что мадам Бернс распорядится отправить своих гимназисток на занятия, но вместо этого она сказала:
— Иван Александрович, у нас к вам огромная просьба… Окажите нам честь. Исполните две ваших песни.
Я открыл рот, чтобы сказать — мол, я не в голосе, да и супруга отсутствует, и гитары у меня нет, но из-за спин девчонок уже показалась гитара, которую вытащила маленькая, но очень серьезная барышня, а мадам Бернс так на меня смотрела (Анька с Кузьмой отдыхают!), что я не выдержал.
Взял гитару, тронул струны (настроена!), и спросил:
— А что вам исполнить?
— То, что пожелаете, но лучше про любовь, — улыбнулась директорша.
Из строя вышла моя крестовая сестричка.
— Иван, давай мы с тобой споем о расставании… Ту, в которой Лена тебя на рассвете будит. Мы репетировали. У меня, конечно, не получится так, как у Лены, но я постараюсь.
Ага, в заговор по умыканию в гимназию была вовлечена и моя собственная жена. Она еще и порепетировать успела!
Ну, что же теперь делать? И я начал…
Ты меня на рассвете разбудишь,
проводить необутая выйдешь.
Ты меня никогда не забудешь.
Ты меня никогда не увидишь.
Конечно, Леночка поет гораздо лучше, но Полинка очень старалась. Уж как сумели. Аплодисменты не были оглушительными — барышни очень воспитанные, но глаза у девчонок стали мокрыми.
Значит, споем еще. Или я один спою. Посмотрев на мадам Бернс, сказал:
— Тогда еще одна песня, которая может стать гимном вашей гимназии. Попробуем пару раз, вы ее быстро запомните.
И я спел песню, о которой вспомнил, когда мы с девчонками «сочиняли» гостью из будущего. Мне ведь ее хотелось спеть, но повода не было. А теперь есть.
И барышни скоро принялись подпевать.
Прекрасное далеко,
Не будь ко мне жестоко,
Не будь ко мне жестоко,
Жестоко не будь.
От чистого истока,
В прекрасное далеко,
В прекрасное далеко,
Я начинаю путь.
А дальше надворного советника понесло… Спел и «Молитву Франсуа Вийона», а еще про беду, у которой глаза зеленые. Ну, а как не спеть это?
Во французской стороне
На чужой планете
Предстоит учиться мне
В университете.
Барышни себе ладошки отбили, а потом, отринув воспитание, принялись повизгивать. Ничего страшного. Девчонки, они везде одинаковые.
Наверное, я бы еще что-то спел, но у меня служба, да и барышням уже пора. Дисциплина в учебном заведении превыше всего.
Девчонки, пусть и неохотно, начали расходиться.
Полинка, довольная по самые уши, сделала мне ручкой, я даже не успел ничего сказать крестовой сестричке (выругать хотел немножко, если совсем честно, но на ушко), зато ее подружка Наталья Салтыкова, подскочила ко мне, ухватила за плечи и расцеловала в обе щеки. От неожиданности я даже вырываться не стал, а если бы и попробовал, так не сумел бы…
— Мадмуазель Салтыкова! Наталья!
— Да мадам, виновата…
— Две недели, по три часа после уроков. Посидите, подумаете о своем поведении.
— Да мадам, виновата, но уж очень хотелось Ивана Александровича поцеловать. А тут, сам бог велел…
— Мадмуазель, четыре недели.
Барышня-гренадер удалилось, гордо держа спину, а мадам Бернс встала передо мной, словно прикрывая от своих учениц. Этак ведь, зацелуют… А потом все дружно станут после уроков сидеть.
Когда девчонки разошлись, госпожа директриса попросила:
— Вы уж на барышню не слишком сердитесь.
— На которую? На Наташу или на Полину?
— На обеих, — рассмеялась мадам Бернс. — Это я попросила Полину сделать для вас сюрприз. А про песни — вы уж меня простите, но очень много разговоров ходит о ваших песнях. Грех не воспользоваться, если ваша сестра моя ученица… Она даже гитару сама выбрала, сказала, что не только с вашей супругой, но и с сестрой советовалась.
Да, заговор.
— О вас и раньше мои ученицы были наслышаны, читали о вас, и ваши рассказы обсуждали, спорили, а теперь, после той статьи о ночном бое, вы взлетели на недосягаемую высоту. Прямо-таки, легендарный герой. Знаете, как завидуют вашей названной сестричке? А заодно и Наташе, потому что ей посчастливилось пообщаться с вами. А уж как барышни теперь ей завидовать станут, что удалось самого Чернавского поцеловать! А теперь все прочие гимназии нам станут завидовать — ну-ко, сам Чернавский у нас пел!
— Надеюсь, моя супруга о поцелуе не узнает, — вздохнул я.
— А вы ей сами скажите, — посоветовала Маргарита Гурьевна. — Думаю, ваша жена ревновать вас не станет, поймет все правильно.
Ох, не знаю. Вот мне, лично, не понравилось бы, если бы Леночку поцеловал в обе щеки какой-нибудь гимназист.
— А за клинок вам огромное спасибо, — поблагодарил я. — Шпага времен Елизаветы — историческая редкость. Может, чья-то реликвия?
— Да уж какая там реликвия, — отмахнулась директорша. — Эта шпага в моем доме лежала, покойный дядюшка откуда-то притащил. Говорил, что принадлежала некому Грюнштейну, но кто это — я уже и не вспомню. Знаю, что гвардеец, из лейб-кампании.
— Зато мне немного о нем известно, — сообщил я. — Петр Грюнштейн, он и на самом деле из тех гвардейцев, которые возвели Елизавету на престол. Если не ошибаюсь, его за это бригадиром сделали, а потом и в генерал-майоры произвели. — Увидев в глазах мадам Бернс удивление, поспешно сказал:
