— Выгнали за вредность характера, а вы его в агенты взяли? — удивился я.

— Подробностей не знаю, а воинскую повинность Савка отбыл, ефрейтора выслужил, медаль заработал, чего бы его в Сыскную не взять? У нас ученых не завались. Через годик-другой на коллежского регистратора экзамен сдаст. Так что, вы ему памятную бумажку составьте, он все сделает, а мы потом к господину Писареву сходим, он все подпишет. Мы даже обвинительное заключение для прокурора изладим, образец есть.

Определенно, завидую я своему коллеге. Пребывает в постоянном запое, дела за него Сыскная полиция оформляет, а казна жалованье платит. И, что интересно, начальство знает, а я помалкиваю, не устраиваю скандал.

Вру, не завидую я титулярному советнику Писареву. Я бы со скуки сдох, если бы дома сидел, и жалованье за просто так получал. А еще бы совесть замучила.

— Бумаги мне в Окружной суд пришлите, все посмотрю, — пообещал я. — Памятную бумажку составлю, но сам делать ничего не буду. Да, — спохватился я, — если Акт о вскрытии, значит, убийство какое?

— Оно самое, — кивнул Казначеев. — В Вяземской лавре постояльцы крысу придушили, к Катькиному… виноват, к Екатерининскому каналу средь бела дня топить понесли, а их городовой увидал, подмогу высвистал. Тут уж, понятно, задержали да повязали.

— Крысу, в том смысле, что у своих воровал? — догадался я, потом хмыкнул: — А чего же ума не хватило ночи дождаться? И почему к Екатерининскому потащили? К Фонтанке, пусть и подальше, но там места укромные есть, чтобы никто не видел. Совсем края попутали?

Лучше бы, конечно, сразу к Обводному тащить, можно бы на самоубийство жмура списать, но Фонтанка тоже сойдет.

— Так пьяные они были, а у соседей ума не хватило до темноты задержать, вот и все, — хмыкнул Казначеев.

Александр Алексеевич в раздумчивости почесал затылок.

— Единственная закавыка, что покойник у нас бесфамильным проходит. Не знаю, как личность установить. Сойдет, разумеется, и неизвестный, но лучше бы личность установить.

Личность и на самом деле нужно установить. Иначе — похоронят, а потом выяснится, что не того. М-да, не того.

— Неужели его в лавре никто не знал?

— Только по имени знали — Сидорка, а в лавру его девка какая-то пристроила. Говорят из Новгорода приехал, пока мы в Новгород запрос пошлем, с приметами, месяц пройдет, а то и больше.

В голове у меня что-то щелкнуло. Сидорка, а в лавру девка пристроила… Кажется, сумею я сыскарям помочь.

— У Сидорки, случайно, пальцы не перебиты? — поинтересовался я на всякий случай.

— Точно, перебиты. Сломаны были, срослись криво, — кивнул Казначеев, с удивлением воззрившись на меня.

Последние сомнения исчезли. Эх. Сидорка, жил ты скверно, и умер ты плохо. Послушался бы Стешку, нашел какую-нибудь работенку, остался бы жив.

— Александр Алексеевич, с тебя уже не один пирог, а два, — сказал я. Подумав, добавил: — Еще и варенье потребую к пирогам. Желательно, из черной смородины.

Пирог и так не один будет, это я знаю. Но пусть варенье ставит. Я что, должен Сыскной полиции жмуриков за просто так опознавать? Тем более, что кум меня припахивать не стесняется. Взятку в виде варенья не постесняюсь взять.

Александр Алексеевич и ухом не повел, а лишь спросил:

— А яблочное не подойдет? Супруге летом не до варенья было, смородину не покупали, сами на дачу не ездили, но яблочного я наварил. Как это — на зиму, да без варенья? Купил на рынке яблок с полпуда, да и сварил.

Вот за что уважаю Казначеева, так за то, что он ко многим вещам относится с флотской невозмутимостью. Хотя, мог бы и удивление выказать — дескать, с чего это вдруг следователь варенье просит?

— Подойдет, — не стал я капризничать, тем более, что жене Казначеева и на самом-то деле было не до варенья. Муж, дети, да еще и беременность. А то, что коллежский секретарь сам варил, это подняло авторитет сыщика в моих глазах. Умение варить варенье — это ладно, но где же он время-то нашел? Надеюсь, шкурки с яблок Александр Алексеевич догадался срезать, и косточки вынуть?

— Сидорке фамилия Востротин, — сообщил я. — Отчество, если не ошибаюсь, Михайлович. Сколько лет — точно не знаю, но можно написать, что тридцать. Православный, крестьянин Череповецкого уезда Новгородской губернии. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности за кражи, но из-за малозначительности ущерба отделывался небольшими сроками в два или три месяца. Я сам его как-то к мировому судье отправлял. А пальчики ему воры поездные в дверях придавили, потому что он без разрешения на их территорию сунулся. При желании можешь в Череповец запрос отправить, быстрее получится, нежели через губернатора. Информация точная, пусть и получена мною случайно.

— Иван Александрович, а ты нам официальную справочку не составишь? — умильно заглянул мне в глаза Казначеев. — Вроде, как акт опознания. А варенье из черной смородины я у соседей спрошу. У них дача имеется, хвастались, что варенья знатного наварили. Уж баночку-то другую всяко дадут.

Н-ну, за черную смородину составлю справочку. И даже Абрютину напишу (если не забуду), что один из наших архаровцев закончил свою нелепую жизнь в городе на Неве. Может, родители или родственники у Сидорки живы?

Хотя, не стану я Абрютину писать. Если дело касается опознанного иногороднего трупа, то положено, чтобы канцелярия градоначальника направила в канцелярию губернатора официальное извещение о смерти крестьянина Сидора Востротина. Он же в нашем уезде (нет, Череповецкий уезд уже не мой, это я по привычке) в каких-нибудь списках значится, возможно, кто-то налоги за него платит. Так что, пусть будет официальная бумага, чтобы все было по закону.

— А что за девка могла Сидорку в Вяземскую лавру пристроить? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Так никто не знает, — пожал плечами Казначеев. — Спрашивали, сказано было — мол, чистенькая вся, одета дорого, речь гладкая, значит, не уличная девка. Либо горничная из хорошего дома, либо курсистка. Курсистки, иной раз, любят добрые дела делать. Подберут какого-нибудь пропойцу, крышу ему отыщут. На гостиницу у них денег нет, а лавра всех примет. Тут, конечно, барышне смелость нужна, чтобы одной в лавру сунуться, но курсистки всякие бывают. Эта, скорее всего, из медичек, потому что медички, иной раз, постояльцам помощь оказывают, квартиросъемщиков знают. А эту, которая Сидорку пристроила, никто и не искал. На-кой она нам сдалась?

Ишь ты, Стешку за курсистку приняли. Но со стороны она и на самом деле выглядит прилично. Особенно, если по вечерам одна не шляется. А вот о том, что курсистки-медички в лавре бывают, я не знал. Надо будет у маменьки справиться, или у Аньки.

Пора тему сменить.

— А как там мои гаврики? — поинтересовался я, потом уточнил. — Ну, которых мы с офицером на набережной Фонтанки задержали.

Эх, Александр Алексеевич, а ведь и тут эта девушка, которая Востротина пристроила, засветилась. Сплошной Череповец кругом. Но говорить об этом не стану, чтобы не выглядеть в глазах сыщика чересчур осведомленным. Я и так уже второй труп опознаю.

— О, из них посыпалось, словно из дырявого мешка, — рассмеялся Казначеев. — Мы же их припугнули — дескать, за нападение на офицера, а еще и на графа Чернавского, надворного советника, следователя по важнейшим делам, который еще и сынок товарища министра, вам не суд присяжных положен, а военный трибунал, как государственным преступникам. И тут уж не каторга бессрочная светит, а виселица.

— И клюнули?

Военного трибунала разбойникам точно не светит, потому что умысла совершить террористический акт у них не было. Стычка на улице, драка, даже убийство — это иное. Уголовщина, а не политика. Но бандитам-то это откуда знать?

— А-то, — хмыкнул коллежский секретарь. — Они ведь тоже не дураки, про следователя Чернавского наслышаны. Я с ними по простецки этак поговорил — мол, господин Чернавский, хоть и сердит на вас, но на военном трибунале не настаивает, если вы в других преступлениях признаетесь. И про кражи рассказывают, и про прочее. Говорят — если их сам Чернавский словил, так и не стыдно. Титулярный советник Буров третий день матерится, говорит, две ночи не спал.