В её голосе прозвучало что-то необычное.

Не сожаление даже. Скорее воспоминание о давно закрытой двери, к которой она уже привыкла не подходить.

— Даже не верится, что ты хотела стать актрисой, — засомневался я.

— Почему?

— Ты серьёзная, собранная, холодная, — попытался описать я.

Катрин немного замедлила шаг.

— А может, я играю? — вдруг спросила она. — Что ты обо мне знаешь?

Я усмехнулся.

— Я знаю тебя, этого достаточно. Ты не играешь, просто характер такой.

Катрин отвела глаза.

Мы сделали ещё несколько шагов.

А когда она снова посмотрела на меня, в её глазах стояли слёзы.

Я сбился с шага.

— Виктор, я люблю тебя… — неожиданно сказала она. — Как ты этого не понимаешь?

Я застыл.

Мы остановились.

Катрин сделала шаг вперёд и заглянула мне прямо в глаза. Слёзы уже текли по щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Несколько капель сорвались с подбородка и упали мне на грудь.

— Ты бесчувственный самодур! Да, я не всегда умею подобрать правильные слова, меня учили делать, а не говорить, но каждый долбанный раз я выбираю тебя, а ты и не понимаешь…

Я смотрел на неё и совершенно не понимал, что произошло.

Ещё несколько секунд назад она рассказывала о школьных спектаклях.

Теперь стояла передо мной с покрасневшими глазами, сорванным дыханием и дрожащими губами.

Максимо и Карла тоже остановились.

Катрин бросилась мне на грудь, прижалась ближе, тяжело дыша. Я машинально поднял руки, не зная, то ли обнять её, то ли вызвать врача, то ли начать извиняться за всё совершённое с момента рождения.

Перемена в её образе оказалась настолько резкой и кардинальной, что меня действительно выбило из колеи.

Вот она идёт рядом, улыбается и искренне восторгается каждым фрагментом площадки.

А через мгновение уже плачет, несёт какую-то околесицу и признаётся мне в любви с таким отчаянием, что я сам почти поверил в существование неизвестной мне трагедии наших отношений.

Катрин отстранилась. Сделала один шаг назад. И всё закончилось.

Она несколько раз моргнула, глаза моментально высохли. Затем совершенно буднично достала из сумочки платок и аккуратно промокнула щёки, убирая следы слёз.

Я продолжал молчать. Максимо первым пришёл в себя. Он зааплодировал.

— Браво! Сеньорита Катрин! Это было хорошо, уж поверьте мне…

Катрин довольно улыбнулась.

Я посмотрел на неё, потом на Максимо, потом снова на Катрин.

Вот же зараза.

В этот момент к нам подбежал взмыленный подросток. Судя по одежде и висевшему на груди пропуску, кто-то из помощников. Он остановился рядом с Максимо, согнулся, пытаясь отдышаться, и быстро что-то прошептал режиссёру на ухо.

Выражение лица Максимо начало меняться ещё до того, как парень закончил.

— Да твою же мать! — взревел по обыкновению лучезарный режиссёр. — Сколько можно?

Несколько человек неподалёку тут же повернули головы.

— Что-то случилось? — спросила у него Карла.

— Актриса не приедет! Чёртов Маурицио переманил её в свой фильм! — поделился Максимо.

Вся энергия словно разом покинула его.

Он медленно опустился на корточки прямо посреди павильона и уставился перед собой пустым взглядом. Ещё минуту назад человек восторженно рассказывал нам о съёмках, а теперь выглядел так, будто только что потерял половину бюджета.

Я подошёл ближе.

— Эй, дружище, — похлопал его по плечу я. — Всё в порядке, ты найдёшь замену…

— Ты не понимаешь, это время, а до фестиваля тринадцать дней, если я не найду кого-то прямо сейчас, всему конец…

Он поднял голову. Взгляд Максимо прошёл мимо меня и остановился на Катрин. Несколько секунд режиссёр просто смотрел на неё. А затем в его глазах медленно загорелась та самая искра понимания, которая обычно не сулит ничего хорошего окружающим.

Аурелио дэ Сепеда.

Утро он начал с ежемесячной сводки по виртуальным операторам.

Раздел был крошечный, страница с небольшим. «Иберком» сдавал номерную ёмкость в аренду семи конторам, из которых пять сидели на месте, одна медленно умирала, а седьмая шла отдельной строкой.

Карандаш не спеша вырисовывал цифры. Аурелио любил математику, особенно, когда она складывалась в большие суммы на счету фирмы.

Десять миллионов восемьсот восемьдесят пять тысяч песо с аренды. Ежемесячно.

Год назад эта строка составляла триста пятьдесят тысяч и проходила по разделу мелочи. Теперь клиенты приносил «Иберкому» больше, чем три южные области.

И приносил без единого вложения. Номера были выданы, оборудование давно окупилось. Деньги падали в кассу за счёт того, что кто-то другой каждый день продавал свои аппараты. Никаких затрат на маркетинг и амортизации.

Аурелио отложил заточенный карандаш и потёр переносицу.

Дэ Фуэго держал эти номера всего пару месяцев.

Когда мальчишка пришёл в башню, ему выдали ёмкость по верхней планке прайса и симки по двадцатке за штуку. Коммерческий отдел потом хвастался этой сделкой: молодой аристократ с подмоченной репутацией, десять тысяч симок по потолочной цене, доволен собой и не понимает, куда попал.

История была хорошая. Но смешной она быть перестала.

За два месяца строка выросла с невероятной скоростью.

Ниже в сводке шли две колонки, ради которых Аурелио и перечитывал страницу.

Отток полтора процента. У остальных виртуальщиков от девяти до четырнадцати.

Тариф двести пятьдесят. Люди платят. Абонент вносит свои двести пятьдесят и считает это нормальным, хотя ещё недавно вся страна ныла, что связь дорога.

Оставался договор.

Аурелио достал его из папки и нашёл нужный пункт. Расширение до миллиона номеров включительно по прежней цене. Условие нестандартное.

Аурелио написал на чистом обороте: миллион. Умножил на тридцать пять.

Тридцать пять миллионов в месяц.

Цифра выглядела прекрасно, пока рядом не встал второй столбик.

Двести пятьдесят минус тридцать пять. Две сотни с лишним песо с каждого номера уходили не сюда, а на юг, и на них мальчишка строил заводы, о которых писали газеты.

«Иберком» получал арендную плату за связь, остальное доставалось другому.

Папки из снабжения легли на угол стола.

Заводы плат. Три предприятия. Мощности, сроки, объёмы, внизу подписи и печати.

Батареи стандартные, кристаллические. Толще, чем у «Вифона», потому что тамошняя батарея закрыта патентом.

Толще так толще.

Аурелио закрыл последнюю папку и накрыл её ладонью.

Совсем недавно мысль о собственном телефоне выглядела бы нездоровой. Производство требовало заводов, инженеров, лабораторий и денег, которых не жалко потерять. Никто в Валентии за это не брался, и все прекрасно понимали почему.

А потом мальчишка из старой фамилии собрал аппарат в приморском городке. С заводиком на две линии и с камерой, выдранной, по слухам, из лабораторного микроскопа. Собрал можно сказать, из металлолома.

Экран у одних. Плата у других. Камера у третьих.

Пазл.

Четыре тысячи двести точек.

Столько мест в Валентии продавали симки «Иберкома». Салоны в городах, стойки в торговых центрах и почтовых отделениях. Эту сеть Аурелио строил по кусочку с самого начала, покупал, договаривался, и всё это время она делала одну вещь: продавала кусочек пластика с номером.

У торговцев техникой с юга сто пятнадцать магазинов. У трёх крупнейших сетей вместе полторы тысячи. У мальчишки шесть городов и доставка, и газеты пишут об этом как о подвиге.

Аурелио вывел цифру на бумаге.

Телефон, который лёг бы на эти прилавки, не нуждался ни в рекламе, ни в предзаказах, ни в синих машинках с логотипом. Человек приходил бы за симкой, а уходил бы с аппаратом, где эта симка уже стоит. Продавцу довесок к плану, покупателю удобство, «Иберкому» и устройство, и тариф, и абонент надолго вперёд.

Мальчишка доказал две вещи.

Аппарат собирается из того, что и так лежит на складах.