Люди платят за тариф двести пятьдесят и не уходят, а значит, дело не в цене. Человеку впервые дали вещь, ради которой он согласен платить каждый месяц баснословные деньги.

Рвать договор было незачем. Мальчишка платит вперёд, по верхней планке, и хлопот не создаёт. Пусть кормит «Иберком», пока «Иберком» готовит свой аппарат.

Когда своё устройство ляжет на четыре тысячи прилавков, вопрос решится сам.

И решится он не в Корсе.

Аурелио снял очки и посмотрел вниз, где по эстакаде уже шёл вечерний поток.

Мальчишка сидел на золотой жиле и, судя по всему, не понимал этого. Строил заводы, воевал с отцом, развлекал страну социальной сетью, где люди показывают друг другу обеды. Занятная игрушка, спору нет. Только настоящие деньги лежали не в картинках, а в двухстах тысячах человек, которые ежемесячно и без напоминаний отдают двести пятьдесят песо.

Аурелио придвинул чистый лист и вывел сверху первое слово нового проекта.

Максимо сидел на корточках посреди павильона и разглядывал разметку на полу.

Съёмочная группа продолжала работать. Осветитель наверху гонял прибор по ферме, кто-то катил мимо тележку с мотками кабеля, а женщина у декорации всё ещё воевала с положением бутылки на столе. Режиссёра обходили по дуге.

Отовсюду доносились запахи клея, опилок и строительных материалов.

— Тринадцать дней, — повторил он в пол. — Тринадцать.

Я присел рядом, оперевшись локтями в колени.

— Каст большой?

— Четверо. Она в трёх сценах из пяти. Без неё нет фильма.

Он поднял голову, чтобы объяснить мне что-то ещё, и запнулся на полуслове.

Взгляд его ушёл мне за плечо.

Я проследовал за его направлением и уперся в Катрин.

Она уже успела убрать платок обратно в сумочку и разглядывала фонарь у входа в бутафорское кафе. Внимания на нас не обращала.

Максимо поднялся медленно, не отрывая от неё глаз.

— Сеньорита Катрин, — позвал он.

— Да?

— Вы плакали.

— Ну… Я только показала… — она повернулась.

— Вот именно! — Максимо вскинул руки. — Это было без репетиции, т я поверил. Я двенадцать лет на площаде, меня трудно провести, а вы меня провели!

Катрин перевела взгляд на меня, ожидая перевода на человеческий.

— Он предлагает тебе роль, — помог ей я.

— Роль, — эхом отозвалась она.

— Люсия, — Максимо шагнул ближе. — Вторая ключевая женская роль. Восемнадцать сцен, из них шесть с крупными планами. Мне нужна женщина, которая умеет держать лицо и в одну секунду его терять.

Катрин отступила на полшага.

Я редко видел её растерянной. Она умела держать удар, отвечать на подколки, но здесь ей предложили не то, к чему она готовилась всю жизнь.

— У меня работа, — наконец выговорила она.

— Съёмки займут две недели, край.

— У меня отдел. Люди приходят ко мне с вопросами по двадцать раз в день.

— Мы будем снимать ночами, если понадобится!

— У меня поручения от главы издательского дома, — Катрин повысила голос. — Вы вообще представляете, кто мой работодатель?

Максимо представлял. Он поморгал, но сдаваться не собирался.

— Сеньорита, послушайте старого дурака…

— Тебе рановато в старики, — заметил я.

— Послушайте молодого дурака, — без паузы поправился он. — Такие лица приходят в кадр раз в пять лет. Я не прошу вас бросать работу. Я прошу у вас несколько дней.

Катрин молчала.

Дело явно было не в графике.

За полвека первой жизни я навидался людей, которым однажды подносили то, о чём они мечтали в детстве. Половина отказывалась. Не потому, что не хотели, а потому, что успели построить вокруг себя аккуратную жизнь и боялись выдёргивать из неё кирпич. Через десять лет они рассказывали эту историю на корпоративах, посмеиваясь, но в глазах читалась легкая грусть по утрате мечты.

— Соглашайся, — проговорил я.

Катрин резко обернулась ко мне.

— Ты серьёзно?

— Более чем. Такое выпадает один раз. Бери, пока горячо.

— Виктор, я не актриса.

— Ты только что довела до оваций талантливого режиссёра.

Максимо глядел на меня и почти светился.

Тишину нарушила Карла.

— А для меня роль найдётся?

Прозвучало это тихо, почти застенчиво, и в исполнении дэ Леон застенчивость выглядела примерно так же естественно, как балетная пачка на Хавьере.

Максимо развернулся к ней и завис.

— Карла, дорогая… — начал он осторожно. — Понимаешь, каст закрыт. Третья женская роль расписана под другую фактуру, там подруга, простая девушка из квартала, а ты…

Он поводил рукой в воздухе, подбирая слово.

— А я? — Карла склонила голову.

— А ты с обложек не слезаешь. тебе никто не поверит, увидев в дешевом плаще.

Карла сузила глаза. Стрельнув взглядом в старого друга.

Максимо быстро сдался.

— С другой стороны, — заторопился он, — подругу можно переписать. Сделаем её из хорошей семьи, так даже острее. Контраст пойдёт сюжету только на пользу. Да! Да, так лучше! Я перепишу прямо сейчас, за три часа управлюсь, у меня уже есть сцена в голове…

— Спасибо, — Карла очаровательно улыбнулась.

— Только работать начинаем сегодня, — Максимо поднял палец. — Не завтра. Сегодня. У меня тринадцать дней, из них два уйдут на монтаж.

Я мысленно поаплодировал. Человек за минуту переписал собственный сценарий, выторговал себе двух актрис и напоследок выставил условие. Хватка у режиссера оказалась не хуже, чем у закупщика с моего завода.

Но Катрин всё ещё стояла на своем.

— Я не могу вот так, — она потерла запястье. — У меня утром сдача полосы. У меня сейчас неделя закрытия месяца.

— Полоса ушла в набор вчера, — напомнил я. — Ты сама рассказывала, что второй месяц закрываешь график с запасом.

— Виктор…

— Отдел работает как часы. Ты его так и настраивала, чтобы он работал без тебя. Считай, что это проверка на практике.

Она молчала, и я добавил то, ради чего всё говорилось:

— А если что-то сломается, я помогу. Позвонишь, и я разберусь.

Катрин посмотрела на меня долгим взглядом.

— Хорошо, — кивнула она. — Двенадцать дней.

Максимо расплылся в улыбке.

Он схватил её руку, потряс, отпустил, схватил руку Карлы, потряс и её, потом развернулся и заорал через весь павильон:

— Мигель! Гримёрная вторая и третья, немедленно! Костюмерша где? Найдите мне костюмершу, у нас две новые актрисы! Пробы через час!

— Через час? — переспросила Катрин.

— Через сорок минут, я оптимист, — он подтолкнул обеих в сторону коридора. — Идите, девочки, идите! Мерки, свет, пробы. Сценарий принесу, как только допишу. Виктор, я тебя обожаю!

— Меня не надо обожать, — попросил я. — Мне надо, чтобы в кадре был телефон.

— Будет телефон! Будет два телефона! Она будет в него плакать!

Он умчался, лавируя между стойками, и на ходу отбирал у помощника блокнот.

Катрин у входа в коридор обернулась.

Растерянность с её лица не сошла, но тут прибавилась и легкая улыбка от того, что она не верит в происходящее.

Карла подхватила её под локоть, и они скрылись за дверью.

К машине я шёл один.

Хавьер стоял у капота и провожал глазами очередной грузовик с декорациями, выезжающий из ворот павильона.

— Сеньора Катрин?

— Остается. Ее взяли в кино.

Хавьер слегка удивился.

— Серьезно?

— Да, серьезно! Приедешь за ней вечером. И захвати Карлу, они вместе.

Дорога до завода заняла час с небольшим. Город стоял в пробках, за окном ползли фасады с рекламой, и на каждом третьем углу попадалась ракета Семвика. Салон прогрелся, от нагретой обивки тянуло пылью, и я приспустил стекло.

Я думал о том, что сделка вышла удачной.

Кино в этом мире устроено так же, как было устроено у нас до появления сети. Фильм смотрят в залах, потом он расходится по телеканалам. Рекламу быстро забывают, а сцена, где героиня набирает номер на Вифоне, живёт столько же, сколько живёт фильм. Люди не запоминают на долго короткие ролики между фильмами, зато прекрасно запоминают, каким телефоном пользовалась женщина, из-за которой они плакали в кинозале.