– Будьте осмотрительны, время военное, сами понимаете, имущество общее, строго спросится за него, – напутствовал пастуха председатель колхоза.

– Эх, будь что будет, но я вас, Серафим Петрович, не подведу. Вот только сапоги бы по дороге не развалились, и так давно просят каши. Можете надеяться, я, если что, и живот положу, не сумлевайтесь. Я хоть и батрачил, сами знаете, почитай, всю жизнь, да не был лодырем али пьющим каким, а в середняки так и не выбился, не держалась у меня в руках копейка, вот хоть тресни, ну сами понимаете…

– Иди, Михаил. Вся надёжа на тебя. Гони просёлками на Воробьи, там, говорят, спокойнее, а после на Москву по Варшавскому шоссе. Там нынче полно скота, перегоняют на восток даже со Смоленской области. Вместе со всеми будет сподручней.

– Понял, а теперь прощевайте, – пастух поклонился народу в пояс. – Чай, всенепременно свидимся.

Защёлкали кнуты, с грустинкой запел пастуший рожок, и стадо, недовольно мыча, потянулось в сторону Угодки, а там потом на Поливановку. Колхозник с женой, поправлявшей галоши, надетые на толстые носки, поклонились честному народу и с шальной улыбкой впряглись в тележку, на которую с вечера был уложен их нехитрый скарб и провизия. Заскрипела ось, и они вскоре скрылись в облаке пыли…

Колхозники, опустив руки, молчком, словно с похорон, начали расходиться. Кто-то из баб запричитал:

– Как теперича без животины жить-то будем, чем кормиться? Ведь просрут всё…

Кто-то из дедов недовольно забурчал:

– Дура, собираешься германца насытить? Лучше помалкивай…

Прасковья Филипповна, смахнув набежавшую слезу, дёрнула за рукав внука:

– Пошли-ка домой, у нас полно дел.

Вдовины, не говоря ни слова, побрели мимо заросшего деревенского прудика, прячущегося за старыми вётлами, где вдоль берега плыла стая колхозных гусей и уток, ещё не подозревая о своей скорой участи. Прасковье припомнились сельские ярмарки, что давным-давно, ещё в пору её юности, каждый год шумели посреди села как раз в этих же числах. Народ, бывало, с ночи съезжался даже из соседних волостей и уездов, и до рассвета все спали прямо в телегах или шли на постой по избам у знакомых. Крестьяне из Глебова, Воронков да окрестных деревень торговали всем подряд: овсом и пшеницей, солодом и мёдом, рожью и крупами, кожами и холстами, трёпаным льном и картошкой. Понаехавшие скупщики набивали клетки домашней птицей, в мешки укладывали вяленую рыбу, наваливали добро в телеги и везли всё скромное богатство здешней земли не только по окрестным городам, но даже в Москву. А сколько на выбор купцы предлагали цветастых ситцев и павловопосадских шалей, сахарных голов и колониальных товаров! Повсюду звенели косы и топоры, груды скобяных изделий ждали своих покупателей. Хозяйки крутились подле новых сковородок и чугунков и всего такого, от чего бабские глаза разбегались, потому, не скупясь, закупались на весь год. Отторговав своё, мужики спешили через гомонящие ряды в чайную за рюмкой горькой да за стаканом чая с баранками. Пили из блюдца, не спеша, дуя на пахучий кипяток, обсуждали урожай и виды на следующий год… А ещё памятно, как всего лишь несколько лет назад в конце зимы на Масленицу, здесь же, прямо на снегу, местная ребятня устанавливала чучело, набитое сухой соломой. Чиркала спичка, и вспыхивала намалёванная баба-Масленица. Вся деревенская детвора ради забавы бросалась беситься подле неё, что-то выкрикивая, толкаясь и хохоча во всё горло…

Колька, младший ребёнок Серафима Петровича Савинкова, поскрёбыш – если по-свойски, выполнял скорое поручение бати и объезжал на велосипеде ближние луговины, выискивая ложбинку, куда можно подальше от посторонних глаз упрятать колхозные плуги и бороны, сеялки и косилки. Воронки и Протва давно остались позади, и он уже проехал околицу родного села, когда на крыльце приметил своего закадычного дружка Лёшку Вдовина и в момент притормозил.

– Поедем к вечеру на речку нашенские верши проверим, вдруг там плотвы полно или даже попалась щучка? Заодно мой велик помоем, вишь как я его уделал, батя заругает.

– Давай, только заходи за мной! А я пока на нашем танке звёзды подкрашу, чтобы поярче были.

– Молодец, настоящий пионер – всем ребятам пример.

Колька, с вечно грустными тёмными глазами, слегка улыбнулся, как будто где-то выведал, в отличие от прочих, какую-то великую тайну, ведомую только ему, но решил не сообщать о ней даже лучшему другу. Потому оттолкнулся от бугорка и, нещадно скрипя педалями, поспешил в сторону правления колхоза, где, по всей видимости, находился его батя. А Лёшка, как ни в чём не бывало, завернул за дом и, насвистывая бодрый припев «Марша авиаторов», направился в сарай, который у Вдовиных после образования колхоза пустовал.

Добрую половину сараюшки занимала ребяческая забава – фанерный танк с красными звёздами на башенке, где вместо пушки торчал крашеный кузбасслаком старый черенок от лопаты. Смастерили его Лёша и Колька пару лет назад не для игры или потехи, а готовясь с пионерами к первомайской демонстрации. Не обошлось без помощи отца Алексея, который и привёз им с работы тонкую фанеру от ящиков с загадочными чёрными буквами да помог сбить из деревянных реек основу под танк, которая сверху устанавливалась на два велосипеда. Каково же было изумление сельчан, когда на Первомай во время праздника перед украшенным плакатами и алыми флагами сельсоветом показался густо намалёванный зелёным колером танк с яркими советскими звёздами и кличем «За Родину» и на всех своих четырёх колёсах проехал по главной улице. А два неразлучных дружка, Лёша и Коля, укрывшись в чреве потешной машины, с удовольствием и гордостью крутили педали своих великов. Вся молодёжь села желала в эти минуты оказаться внутри самодельного танка, а девчонки до изнеможения хлопали в ладоши деревенским героям. Даже местные псы приметили и оценили явление юных защитников страны – немедля с рыком исчезли в подворотнях…

Два следующих дня после эвакуации скота в Глебовке было непривычно тихо, если не считать раздающегося то и дело со дворов колхозников визга поросят да кудахтанья забиваемой птицы – хмурые сельчане наскоро готовились к самому худшему. Время от времени где-то на западе по-прежнему тревожно грохотали артиллерийские канонады и темнели клубы дыма. Прасковья Филипповна всё чаще глядела на образа, поспешно крестилась и втягивала голову в плечи. Грядущие скорые напасти она полагала возмездием за последние двадцать пять лет небывалых начинаний, порой, как ей казалось, противных естеству человека. Страшилась, но в то же время и ожидала те самые предстоящие испытания, словно понимала, что сама во что бы то ни стало попробует искупить давние грехи мужа-красноармейца да сына-комсомольца…

Словно сошедшие с фресок о страшном суде, со стороны Малоярославца в село то и дело, кое-как переправившись через Протву на плотах, забредали группы красноармейцев с серыми перекошенными лицами. Проходя по улице, безмолвные, словно тени, они стучали в окна домов, слёзно прося хоть какой-нибудь пищи, бинтов или ночлега, а многие шли за помощью прямо в сельсовет, где валились прямо на пол и засыпали. Людской поток не замирал ни на день: многие брели с оружием и сохранёнными петлицами на форме, а кто-то плёлся с пустыми руками, без всяких знаков различия, повесив голову и с опаской озираясь по сторонам. Красноармейцы оказались ещё в летней форме и сильно мёрзли от октябрьской погоды, а главное – от нескончаемых дождей и сырости, щедро расплёсканной по Центральной России. Кто мог, натягивал на себя по две-три гимнастёрки, часто со следами запёкшейся крови. Колхозники по возможности всем помогали – кормили, раненых перевязывали. И немного передохнув, солдатики с потухшими глазами брели дальше в сторону Угодки и Варшавского шоссе.