Прасковья Филипповна ласково стала смахивать пыль с колокола, не обращая внимания на бормотание внука.

– Когда-то его звон был слышен на всю округу, благовест летел аж до Угодки и Высокиничей. Может, оттого и люди казались добрее – все замирали как вкопанные, слушали да крестились, и ваши доносы, чай, на соседей не писали.

Бабушка умолкла, точно припомнила что-то важное, но побоялась сказать внуку и, вздохнув, предложила:

– Давай-ка лучше попробуем его приподнять.

Они ухватили затворника за уши, но смогли только едва-едва сдвинуть его с места. Прасковья растерянно огляделась, словно ища подмогу:

– Я-то думала, мы его отволочём в сад и под крыжовником прикопаем.

Внук почесал затылок, представив, где они теперь и где тот самый колючий куст, и в момент сообразил:

– Давай лучше здесь закопаем. Кому он нужен, твой колокол? Церковь-то на вечные времена закрыта.

– Ну-кась, не рассуждай, лучше копай и молчок. Не вздумай кому проболтаться.

– Даже Кольке?

– Да, а то враз двинем с тобой по этапу в Сибирь, следом за Петровскими. Савинковы, чай, руку тоже приложили к их раскулачиванию, не пожалел Серафим своего лучшего дружка, а пустил по миру в одних портках. Вот теперь всё у них в жизни и пошло кувырком, видишь, и Колькина мать давно хворая, да и у сестёр дома не всё ладится, как следует. Да ладно, не нашего ума дело. Коль твой отец узнает, будет на меня ругаться, не любит он эти дела вспоминать, мол, теперь всё шито-крыто.

– Ба, а мы-то кого раскулачивали?

– Упаси боже, мы ещё их Андрюху, почитай, неделю прятали, да после собирали их в дорогу с твоим отцом.

Дальше копали молча. Лёшка пыхтел, и руки к ночи уже несильно слушались, но он остервенело вгрызался лопатой в неуступчивую землю. Он ни за что не хотел верить бабушке, хотя, с другой стороны, ясно понимал, что она говорит чистую правду. Сама мысль о том, что отец его лучшего друга совершил что-то плохое, не укладывалась в голове, и он гнал её прочь, желая только поскорее позабыть бабулины слова.

Наконец ближе к полуночи яма была готова. Оставалось самое сложное и неподъёмное – опустить колокол в приготовленное убежище. Они, подложив полено, кое-как жердями приподняли и подвинули его к краю, но тут затворник глухо загудел.

– Бабушка, что делать, щас всю деревню на ноги поднимем. Подумают пожар!

– Не знаю. Думай сам, у тебя мозги-то молодые, в школе зачем учишься?

– Нас не учат прятать колокола, – забормотал Алексей.

– Не бубни, егоза.

– Бабушка, давай ему язык чем-нибудь замотаем.

– И правда. Погодь-ка, тут у меня рогожка с прошлого лета завалялась.

Внук опустился в яму и встал на колени. Бабушка подала пыльный кусок мешковины, Алексей просунул руки внутрь колокола и обмотал ледяной язык. Теперь предстояло осторожно спустить его. Они ухватились за медные уши и, едва оторвав от земли, подтолкнули колокол вперёд. Он заскользил тёмным боком прямо в новое убежище. Теперь церковного гостя оставалось только засыпать землёй и хорошенько её утрамбовать, что вскоре и было сделано.

– Всё, мы нынче большое дело с тобой произвели, а теперь пошли-ка спать, а то, гляжу, у тебя уже сопли потекли.

– Устал я, ба, там нет у тебя в заначке ничего вкусненького?

– Ну, пострел, пойдём, получишь ложку мёда, заработал.

Лёшка и вправду за день умаялся. С реки тянуло холодом. Откинув в сено лопату, он высморкался и, еле-еле переставляя ноги, побрёл домой.

Председатель колхоза прибыл в колхозный свинарник ни свет ни заря. Ночью прошелестел несильный дождь, и теперь туман прятал невзрачное строение с низкой крышей. Не стучась, по-хозяйски, Савинков отворил дверь. В лицо пахнуло жаром от сотни розовых тел и привычным хлевным духом. Помещение освещалось лучинами, вставленными в ржавую светильню, перед которыми вместо корытца была насыпана горка из речного песка, и парой керосиновых ламп «летучая мышь». Все колхозники оказались в сборе – мужики в засаленных косоворотках молчком курили, пуская дым в кулак, и хмурились в углу, словно надеясь, что сивый чад махорки укроет их с головой. Бабы с посеревшими в момент лицами всхлипывали и утирали слёзы, глядя на ещё ничего не подозревающую животину.

Под неярким светом гладкие и неповоротливые свиноматки с парой хряков мирно похрюкивали в загонах, нежась на прогретой за ночь соломе. Рядышком, пофыркивая и потягивая розовыми пятачками воздух, суетились сосунки-поросята. А ещё дальше повизгивал молодняк, старательно откармливаемый для забоя.

Савинков при виде всего этого колхозного богатства вдруг оробел, достал коробок спичек из кармана, сломал три спички, пока прикуривал папироску, наконец-то пыхнув, собрался с духом и бодро гаркнул:

– Здорово, народ!

– Здравствуйте, Серафим Петрович! – гулко ответили колхозники.

Вновь повисла тишина, мысли председателя оборвались, потому что нежданно, словно почуяв что-то неладное, завизжал какой-то шальной поросёнок в дальнем углу. Первым забурчал Митрич, вредный старик, в своё время заправлявший в сельском комитете бедноты:

– Чё собрал, председатель? Али что удумал, давай-ка, рассказывай?

– Значит так, товарищи, вчерась пришла директива из района. Надо срочно резать свиней, а остальной скот э-вакуи-ровать, так сказать, вглубь страны.

– Во как! – выдохнула одна из баб и прикрыла рот ладонью, чтобы в голос не зареветь.

– Вредительством попахивает. Бумага-то подписана? Как бы не загреметь под раздачу, – продолжал бурчать старик.

– Подписана, районным курьером доставлена.

– Во как! То, значит, садят в тюрьму на три года за падёж одной свиньи, а ноне всё стадо самолично пускают в расход.

– Война от нас больно близко. Так что режьте свиней, взвесьте, оформите бумаги и раздайте мясо колхозникам в счёт отработанных трудодней, пусть солят и подальше схоронят. Теперь неведомо, когда ещё дождёмся такой жратвы, – проклятый немец наступает.

Митрич радостно потёр руки:

– Тады пожируем сегодня, будто баре!

– Как же можно, да ещё всех? – гнусаво спросил остроносый Ефимка, одноглазый свинарь, бывший дьячок здешней церкви.

– Надобно, Ефим, впереди чёрт знает что, а начальство, видать, располагает сведениями поболе нашего, – Савинков вдруг посмотрел на него с горьким презрением, бросил на пол окурок, старательно потушил и направился к дверям. – Всё, я пошёл дальше, у меня ещё забот…

Председатель осёкся на полуслове и спешно вышел из свинарника. Дверь распахнулась и, гремя засовом, закрылась за ним. Колхозники по-прежнему молчали, словно набрали в рот воды. Вслед Серафиму выбрался на свежий воздух и Ефимка. Наскоро перекрестил удалявшуюся в сторону скотного двора сутулую фигуру Савинкова и ещё долго стоял, качая головой и глядя по сторонам слезящимся глазом, и всё повторял:

– Эх, Матерь Божья и Святые угодники, повелители…

К следующему утру колхозное стадо было наконец-то собрано и готово выступать в дальний путь. Сорок семь коров и тёлок, два быка и сорок один телёнок нещадно мычали, словно знали или чувствовали своим скотским чутьём, что впереди их поджидает длинная и трудная дорога. А ещё сто овец и баранов блеяли и недоумённо смотрели на всё вокруг, то и дело стараясь разбрестись, кто куда. Со стороны Протвы тянулись языки рассветного тумана, и серое небо нависало над дальним лесом.

На столь дальний перегон скотины в Ивановскую область добровольно вызвался колхозник Михаил Меркулов с семьёй. С ним в путь отправились два сына, дочь и жена. Избу и курей оставили на стариков. Расставаясь, взволнованный чуть ли не до слёз Михаил Семёнович всё охал и повторял как молитву:

– Я с колхозом-то свет увидел. Спину гнули-то, почитай, всего по десять часов в день, а не от зари до зари, как бывало на своём дворе.