© Голубев В. М., 2026

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

– Ба, а ба, а я буду с фашистами воевать?

– Ты совсем спятил, окаянный, тебе всего-то четырнадцать лет. Твой отец, коли об этом прознает, нам обоим так навоюет, что мало не покажется. Запамятовал, пострел ты экий, что он велел, когда уезжал?

– Мне скоро пятнадцать лет, забыла?

– Не оговаривайся, баловник. Помню, большой вымахал, а разумение всё как у дитяти. А день рождения твой-то только весной будет!

Лёша взлохматил белобрысые волосы и посмотрел на бабушку, неспешно чистящую у окна варёную картошку в мундире. Она, как ни в чём не бывало, поправила платок и выпрямила сутулую спину. По всей избе повеяло постным маслом, что стояло в открытой бутылке возле миски.

– Да, помню, отец сказал: «Помогай бабушке и слушайся её».

– Вот и слушайся меня, сделай одолжение.

– А Колька Савинков хочет на фронт сбечь, – не унимался внук. – Я с ним пойду, а то так, глядишь, и война через несколько месяцев без нас закончится. Вот посмотришь – не успеет батя воротиться домой, а я на крылечке с медалями его поджидаю.

– Вот Серафим Петрович задаст твоему Кольке по первое число, что ему, паршивцу этакому, небо с овчинку покажется. У него мать при смерти, пластом лежит уже какой год, а он, пострел, в бега собрался. Вот давеча ночью, в третьем часу, что-то грохотало в стороне Малоярославца, как бы германцы к нам не заявились. Будет тебе тогда такой фронт, сами не успеем спрятаться, – бабушка вздохнула и бросила взгляд в окно. – Да и где укроешься-то от фашиста проклятого? Эх, велика Россия, а куда вот идти и не ведаю, то ли в ближний лес, то ли прямо сейчас уходить куда подальше, хоть за Серпухов. Да вот токмо кому мы там нужны? Ведь и голову будет негде преклонить, а скоро морозы.

Прасковья Филипповна замолчала и краешком фартука утёрла набежавшую слезу. Внук Алексей перестал глупо ухмыляться, отвернулся от бабушки, чтобы самому не разреветься вместе с ней, и начал пристально, почти не моргая, смотреть в окно на серое октябрьское небо. Женщина вышла из закутка, глянула в красный угол на образа – по причине начавшейся войны их вновь водрузили на своё законное место, достав с пыльного чердака, – перекрестилась и сказала, глядя на внучка:

– Коли придёт проклятый германец, ты уходи с тётей Глашей, а я, наверно, останусь за домом присматривать. Чую, спалят его изверги или колхоз займёт.

– А вдруг с тобой что случится?

– Не переживай, я уже старая и никому не нужна, да и Бог меня сбережёт. Ну а ежели смерть придётся принять, так тому и быть. Лучше на родной земле преставиться, чем на чужбине. Жалко вот только, что церкву-то нашу родную закрыли…

– Вот опять завела, бабуся, старую пластинку. Чай, запамятовала, религия – это опиум для народа, сам Карл Маркс сказал.

– Да, помню-помню, с вами, огольцами, разве позабудешь про вашего Карлу. Папаша твой мне тоже всё про это самое бубнил. Скажи, что хоть этакое – опиум-то твой? Может статься, что-то недурное.

Лёха заёрзал на стуле и даже принялся украдкой грызть ноготь на правом мизинце.

– Учительница, помнится, нам в классе объясняла, это что-то типа вина или особливо крепкого чая, сам не пойму.

– Ну коли сама учительница растолковывала, хотя погоди-ка… – Прасковья Филипповна остановилась и задумалась. – Мне в тридцатом или тридцать первом году фельдшер выписывал опиумную настойку от желудка, я её в Угодке[1] в аптеке брала. Выходит, что вера-то прям как лекарство для народа. Так и есть, прав твой окаянный бородач-то.

– Бабуля, ты всё не так понимаешь. Если тебя послушать, то портреты товарищей Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина надо вешать рядом с иконами?

– Так и есть! Вон у Сидорки-то те же безбожные лики, что из журналов повырезаны, теперь прилажены поверх самого Николая Угодника да Спасителя с Богоматерью… Он тока шасть из дома, так тёща упрятывает безбожников и даже лампадку зажигает. Как-то раз партийные мордасы-то вернула на место, а лампадку-то, пустая голова, позабыла задуть, а тут в избу, как на грех, вся сельская партийная тройка, значит, сам Сидорка, потом Паша Косой и ваш комсомолец заходят, а подле Ленина и Сталина лампадочка мерцает… Вот смеха-то было, почитай, на всё село, чуть потолок в избе не рухнул!

Лёшке, крепкому, круглолицему подростку, был не по душе этот разговор. Он любил родную бабулю, заменившую ему мать, бросившую его в младенчестве, а её возмутительные слова, бесспорно, перечили тому, что ему изо дня в день талдычили в школе и в сельском клубе, да ещё во всех газетах и книгах. И он принялся выдумывать повод, чтобы оборвать рассказы бабушки. Наконец он с облегчением вздохнул и пробурчал, перебивая старушку:

– Ба, а ба, давай лучше обедать, а то в животе уже урчит. Так хочется котлету.

– Вот тебя отец набаловал-то на свою голову, а что ещё твоя душенька желает?

– Горячего ка-ка-о.

– Ка-ка-о? Совсем с ума спятил наш Алёшка-то! – всплеснула руками бабуля. – Того гляди немцы на деревенской околице появятся, а он всё туда же – давай какао ему. Всё отцу расскажу, когда он вернётся. Вот воспитали барчука на свою голову.

– Я не барчук, я – пионер! – обиделся внук и отвернулся к окну.

Прасковья Филипповна густо полила маслом картошку, сыпанула в миску мелконарезанного репчатого лука и сухого укропа. Аккуратно отрезала ломоть хлеба, крошки смахнула в рот и подала хлеб внуку. Затем шагнула к печке и, ухватом взяв чугунок со щами, выставила его на стол.

Алексей смахнул в сторону белобрысый чуб и, не дожидаясь первого блюда, принялся уминать картошку – не спеша, с излишним усердием, медленно и с удовольствием слизывая с пальцев вкусное масло. Бабушка хотела заругаться на непослушного ребёнка, но вдруг смягчилась:

– Давай, наедайся, силы нам, милок, сгодятся. Только место в животе для щец прибереги.

Отец Алексея, Сергей Фёдорович Вдовин, походил на мать ростом, за что его с детства дразнили «дылдой», и крепкими руками, да ещё какими-то светлыми, неунывающими глазами. За неделю до этого он убыл в эвакуацию вместе с высокиничским отделением Госбанка, где много лет проработал. Его жена, хохотушка Клавдия из соседней деревни Воронки, давным-давно бросила его вместе с сыном, через шесть месяцев после родов. Не раздумывая, егоза укатила на Дальний Восток в поисках лучшей жизни с подвернувшимся под руку лейтенантом Красной Армии с малиновыми петлицами, прибывшим на малую родину в очередной отпуск. Все тяготы воспитания крохотного Алёшки свалились на плечи матери Сергея – Прасковьи Филипповны. Измена стряслась как раз накануне сплошной коллективизации, когда предгрозовая атмосфера расплёскивалась во все стороны чёрными буквами из передовиц газет. Клавдия словно загодя смекнула своим женским чутьём, что их прежнее деревенское житьё-бытьё того гляди канет в Лету.