Прасковья Филипповна постелила на дно сундука старый брезентовый плащ, положила туда мешок муки, холщовые свёртки с крупами, солью, приличный шмат сала на полпуда[4], часы с кукушкой, будильник и кой-какую нарядную посуду – ещё того самого знаменитого Кузнецовского фарфорового завода, да пристойное добро, что было жаль вот так запросто оставлять в избе в это неспокойное время.

– Ба, ну зачем всё это? – забубнил Лёха, вытирая рукавом пот с румяных щёк. – Никогда немцы не придут к нам в деревню, наши разобьют их со дня на день, вот сама увидишь. А коли заявятся, то у меня с Колькой фанерный танк имеется.

Прасковья Филипповна упарилась, оттого расстегнула стёганую коричневую безрукавку, давно застиранную, но опрятную, и, поправив бумазейный платок, по-старинному повязанный концами вперёд, строго посмотрела на внука.

– Не хнычь и не дури, ты германца ещё не знаешь, я-то пережила ту германскую войну. Упрямые они, нехристи, будут переть, пока не добьются своего. Тогда-то тоже много деревенских мужиков в окопах сидело, и дед твой, да вот только нашим солдатикам осточертело, они и принялись смутьянить да дезертировать, а германец-то, настырный, ни в какую сдаваться не хотел, до последнего тянул. Ну, а коли случится по-твоему, то тогда откопаем наш с тобой припасец, правда? А так мне спокойней будет, хоть знаю, чем тебя кормить.

– Правда-правда.

– А теперь всё, шабаш, хорош бубнить, давай-ка лучше всё засыпай, а после ещё ногами хорошенько притопчи.

Они дружно принялись сгребать землю в яму и тщательно утрамбовывать её ногами. А после Лёшка, войдя в раж, ещё потряс грушу, и она щедро поделилась пожелтевшей листвой, засыпав всё вокруг себя, будто отродясь здесь ничего не прятали.

Темнело. В октябре вечера больно кургузые, да ещё свежий ветерок подразогнал марево, и теперь розовые края облаков на закате извещали, что солнце, притомившись от дневных хлопот, скрылось за горизонт. С близкой реки потянуло сыростью и гарью с неведомых пепелищ, как тут около дома стукнула незапертая калитка. Прасковья Филипповна заволновалась.

– Побудь покамест тут, я пойду посмотрю, кто там. И заруби себе на носу, Алексей, никто не должен знать, что мы с тобой сделали, уяснил? Никому ни слова!

– Да, я уже большой, чай, не дурак, всё понимаю.

– Я знаю, потому и надеюсь на тебя, как на великовозрастного. Вывали сюда ещё гнилые яблоки и груши из ящиков, они лучше прикроют наше с тобой несметное богатство.

– Есть, товарищ красноармеец.

– Вольно, господин поручик.

Оглядываясь с опаской и растирая руками поясницу, Прасковья Филипповна побрела к дому. Миновав сад и овощник с чёрными перекопанными грядками, она предусмотрительно оставила лопату подле навозной кучи и, старательно вытирая руки от земли о фартук, скрылась за кустами сирени. Внук принялся прислушиваться к дальнему разговору – ему стало интересно, кого это принесло под вечер, почитай, на самую окраину села, да только ничего не разобрал.

Когда голоса стихли, он крикнул:

– Ба, кто там?

– Да не шуми, ирод, Серафим Петрович заглянул на минутку.

– Что стряслось-то, ба? – удивлённо поинтересовался внук.

– Помолчи, прошу тебя, Алексей, ты уже большой.

Стало слышно, как Прасковья Филипповна закрывает калитку и не спеша шагает в сад, к внуку. Стало быть, стряслось что-то серьёзное – она никогда не называла его Алексеем просто так, обычно подходило «Лёшка» или просто «бестолочь». Подойдя, бабушка осторожно обняла мальца за плечи и прошептала:

– Пошли-ка лучше в избу, сурьёзный разговор имеется.

Серафим Петрович, неворчливый и ещё крепкий старик, прихрамывал на правую ногу после ранения в 1916 году, на той, первой, германской войне. И, почитай, уж более десяти лет прошло, как вместе с районными партийцами, облачёнными в добротные френчи и яловые сапоги, накатила в Глебово волна сталинской коллективизации. С тех самых пор он являлся выборным председателем здешнего колхоза «Светлый путь». Ковылял по селу он степенно, не суетливо, в извечно застиранной косоворотке и в старом однобортном пиджаке в три пуговицы, ещё старорежимного покроя, и когда-то иссиня-чёрного сукна, как крыло ворона. По-хозяйски оглядывал колодцы, да заодно избы колхозников с давно некрашеными наличниками, да покосившиеся сараи. Ещё две недели назад он ломал голову, как допахать зяби, а теперь махнул на всё рукой.

Колхоз, наспех организованный к 1 марта 1930 года по повелению Калужского окружного комитета ВКП(б)[5] Московской области о стопроцентной коллективизации, состоял из жителей села Глебово и соседней деревни Воронки, всего-то в полсотни дворов. К счастью, новоиспечённым колхозникам от кулаков, выселенных с родных мест прямо в одном исподнем то ли в далёкую Сибирь, то ли в неведомый Казахстан, достались исправная мельница и крепкие дома, приспособленные под школу, сельсовет да общежитие для всяких наезжающих из райцентра командировочных.

В самом центре села председатель Серафим Савинков не спеша свернул к правлению колхоза, нашедшему приют в бывшей торговой лавке с чайной крестьян Сидоркиных. Там же, под одной крышей, располагался и Глебовский сельсовет. По-купечески крепкий дом, возведённый ещё в начале века из густо-красного кирпича, вдобавок с большущим подвалом, что много лет использовался под склад, смотрел на сельскую улицу тёмными окнами. Видимо, Миронова, сердечного приятеля и по совместительству председателя сельского совета, на месте не оказалось. Серафим Петрович своим ключом открыл скрипучий навесной замок и огляделся по сторонам. На улице поблизости хоть шаром покати. Колхозное стадо давно прогнали на ферму, и даже пыль уже осела на коровьи лепешки. Только напротив, в соседней избе, блеяла вечно недовольная коза, верно, хозяйка уж больно старательно доила единственную кормилицу.

Наконец-то оказавшись в бывшей чайной, он закрыл дверь на запор и прошел в колхозную половину, где зажёг керосиновую лампу. Фитиль постепенно разгорелся и осветил комнатёнку правления. Председатель с грустью оглядел тёмные углы, окно с паутиной, бросил взгляд на часы с кукушкой, изъятые у кулаков Петровских. Но они давно не ходили и молчком висели, как напоминание о его давнишних знакомцах, а отвезти их в ремонт всё руки не доходили. Савинков сел за длинный стол, накрытый старым кумачом с пятнами от химических чернил, каплями воска и даже прожжёнными дырами – видимо, кто-то в порыве гнева или просто из озорства тушил цигарки о красное полотно.

На всё это обыденно и невозмутимо из темноты глядели с простенка, почти из-под самого потолка, засиженные мухами чёрно-белые образы классиков – спасителей трудового народа Маркса, Энгельса и Ленина. Портрет Сталина висел особняком в белой рамке за стеклом, по которому в данную минуту плясали яркие отблески от горящего светильника, словно желая подпалить глянцевую бумагу. На столе одиноко белела ненавистная бумажка – срочное указание из района, полученное председателем под подпись от нарочного аккурат перед обедом. Серафим Петрович подвинул венский стул поближе к свету, достал очки и ещё раз перечитал директиву с пляшущими буквами, напечатанную под копирку.

«Председателям сельсоветов и колхозов Угодско-Заводского района. Срочно. 12 октября фашистскими захватчиками взята Калуга. Нависла реальная угроза оккупации нашего района. Несмотря на неоднократные требования, повсеместно идёт задержка с эвакуацией колхозного скота, семенного фонда и других материальных ценностей вглубь страны. Требую в экстренном порядке в срок до 15 октября провести эвакуацию и сообщить результаты проделанной работы.

Председатель исполнительного комитета Угодско-Заводского районного Совета депутатов трудящихся Московской области В. Гульянов. Секретарь Угодско-Заводского райкома ВКП(б) А. Курватов».