– Э-ва-ку-аци-я, – медленно по слогам произнёс председатель, огляделся, словно опасаясь тайных соглядатаев, и отложил бумагу в сторону, с глаз долой.

Но вокруг, к счастью, никого посторонних не наблюдалось. Вот только молчаливые портреты бесили, будто вглядывались равнодушно в самую душу своими чёрными типографскими глазами. Заодно интересуясь, мол, что у тебя там припрятано от Советской власти, товарищ Савинков? Показывайте нам скорее всё своё поганое нутро, всю свою крестьянскую несознательность и малодушие, а мы вас за то по науке поставим прямо к стенке, чтобы, значит, много не мучался и не мешал общественному прогрессу. С начала нынешней войны, особенно когда наши войска сдали Минск, столицу советской Белоруссии, Серафима Петровича ежечасно преследовали горькие, даже изменнические мысли, что он обманулся, да-да, скорее всего, как малой пацанёнок трёх-четырёх годков, заплутал в своей жизни, такой нелёгкой и нескладной. Чувство злобы вдруг ни с того ни с сего поднималось на свет из глубины души, но покамест не душило, а так, немного зудело, как зубная боль. Время от времени в голове крутилось, мол, на кой ляд это всё ему – гражданская война, этот несуразный колхоз, за каким чёртом он взял грех на душу и пособил выслать в Сибирь семью друга детства Сашки Петровского, почитай, в чём мать родила? А теперь вокруг, вместо обещанного агитаторами-балаболами спокойствия и изобилия, вся их жизнь рушится, будто карточный домик от сквозняка. Вот и наша краснозвёздная армия, ради которой сколько лет, затянув пояса, сносили нищету, без оглядки драпает от самой границы. А в здешнем небе уже маячат самолёты с чёрными крестами, похоронки на односельчан слетаются с фронтов одна за одной. Давно проклятый людьми почтальон их едва поспевает таскать. На кой ляд зазря пролилось столько народной кровушки и слёз, а главное – он-то на кой хрен в этом всём непотребстве по уши изгваздался? Разве не мог бросить колхоз и, собрав нехитрые пожитки, перебраться, как другие, ну хоть в Угодку, хоть в Серпухов или даже в Москву, с его руками-то? Звали и не раз. Мог и дом раскатать по брёвнышку, и перевезти куда надо, и обосноваться на новом месте… Мог-то мог, да, видать, на роду написано пробыть земной срок в Глебове, на земле отцов и дедов. Ведь ещё сопливым пацаном мечтал и загадывал с сердечным дружком Саней Петровским, глядя на звездопад на ночной рыбалке, прожить свою жизнь, как их отцы и деды – дружно работать на земле, ловить подлещиков в Протве, в положенное время обзавестись добрыми жёнами и детишками, по праздникам нарядными в картузах и в чищенных сапогах ходить в церкву… А теперь заместо амбаров в том самом храме, под присмотром строгих ликов праведников и Спасителя с Богоматерью, ссыпано обмолоченное зерно, которое, скорее всего, достанется проклятым фашистам, а ему потом дадут по шапке, а то и ещё хуже, спросят: «Что ты, гражданин Савинков, самолично сделал, чтобы спасти народное добро?»

Председатель посмотрел в мутное окно, идти домой не хотелось. Подумалось: а где теперь его незабвенный приятель и сотоварищ Сашка? Неведомо, и жив ли, а может давно нашёл приют своим трудолюбивым рукам в земле-матушке или брошен где-то на растерзание лютому зверью, будто и не человек он совсем, а так, падаль, какая-то заготовка для следующих поколений. А коли ещё коптит небо, то что думает о нём, о Серафимке, которого когда-то до кровянки под носом отбивал на здешней ярмарке от кулаков соседских пацанов? Ох ты, житьё-бытьё наше! Ведь не зря старики болтали: жизнь прожить – не поле перейти. Как бы ты ни хитрил да не выкручивался ужом на своей тропке-дорожке, а всё к одному приведёт – к расплате за совершённые грехи. Он обхватил голову руками и заскрипел зубами от лютой ненависти к злополучному веку, к самому себе, к фашистам…

Гася керосиновую лампу, он вдруг вспомянул, как не раз и не два бубнил плачущей жёнке: «Нет Бога, Анна! Убирай иконы! Я ведь председатель колхоза, почитай, большевик, что люди-то подумают». Привиделось, как наяву, будто вчера всё приключилось, как в тот далёкий полдень припекало солнце, а он самолично скидывал под ноги собравшейся толпе крест с местной церквушки. После, спустившись на землю, в порыве невесть откуда взявшейся необузданной ярости, точно и взаправду одержимый бесами или какой срамной злодей и душегуб, бывалоча, на праздник опившийся самогоном, локтями растолкал всхлипывающих старушек и голосящих баб, пытавшихся собой заслонить вход в храм, прорвался внутрь и с ходу пальнул дробью из ружья в благостные фигуры «Тайной вечери»…

В избе привычно и оттого так по-доброму пахло капустными щами и свежим хлебом, печь ещё не остыла и радовала тёплыми белёными боками. Прасковья Филипповна усадила внука за стол, прямо в красный угол, и, склонившись над белобрысой головой, зашептала:

– Слушай меня, Алексей. Серафим Петрович смилостивился над нами и предупредил, что проклятущий германец рядом, уже где-то под Малоярославцем. И весь колхозный скот завтра гуртом погонят в Ивановскую область.

– И нашу Пеструшку?

– Она уж давно не наша, и навряд ли наша старушка доковыляет в места, куда Макар телят не гонял. Ну да ладно, это теперь не твоя и не моя забота. Ты тоже завтра поутру бери отцов велосипед и гони-ка в Высокиничи, к тёте Вале, а там она тебя переправит с оказией в Серпухов. Я ей сейчас записку напишу и заодно твои вещи соберу. Помнишь, где она живёт?

– Ба, я не хочу никуда уезжать, я с тобой останусь, – ожидаемо захныкал внук и принялся кулаком тереть глаза.

– Приспеет сюда германец, и что я буду делать с тобой? Я-то ладно, бабка, перебьюсь на картошке да свёкле, а тебя чем кормить? Да ещё, не приведи Господи, куда заберут, почём я знаю. Мне твой отец вовек не простит, скажет, мол, не уберегла единственного внука.

– Ну, ба…

– Не нукай, чай, не запрягал.

Прасковья Филипповна достала из-под своей никелированной кровати чемоданчик из фанерных планок, что ещё до запрета частной торговли купила у кустаря на рынке в Угодке для сына. Вот теперь он снова сгодился, но уже для внука. На душе стало приятно, что вещица так долго служит – значит, деньги оказались потрачены не зря. Полотенцем она протёрла пыль, но после, поразмыслив, громко произнесла:

– Нет, я лучше сошью тебе вещмешок, как настоящему солдату. А сюда уберу хорошие вещи и тоже, пожалуй, в садике припрячу.

Внук нежданно взмолился:

– Можно я хоть побуду дома ещё несколько дней, с Колькой попрощаюсь, с ребятами, да и заодно папкин велик налажу в дальнюю дорогу?

Бабушка задумалась. Ей и самой, прямо до слёз, было страшно впервые отправлять одного-единственного внука куда-то в неизвестность, и она решила покамест повременить:

– Ладно, но не балуй, а собирайся. А я тебе всё хорошенько подготовлю в дорогу.

– Можно я пойду пока погуляю?

– Завтра пойдёшь, а сегодня нам надо ещё кое-что прикопать, пока тихо.

– Так уж темно на дворе-то, хоть глаза коли.

– Так и надо, поменьше соглядатаев по улице шастает, – старуха вздохнула и посмотрела на иконы. – Вот жизнь-то привалила на старость лет: всё прячешь от людей по закуткам. Раньше двери-то в избу не запирали, а ныне не знаешь, чего и ждать… Пошли-ка, выйдем во двор.

Лёшка нехотя поднялся с лавки, хотел сказать что-то веское, но махнул рукой и обречённо побрёл вслед за бабушкой, глядя в её сутулую спину. Они вышли во двор и проследовали в сенной сарай, где подпалили огарок свечи. Взяв вилы, Прасковья Филипповна откинула в сторону старое и лежалое сено, подняв облако пыли. Бабушка и внук зачихали, и, когда пылища осела, при едва мерцающем огоньке появилось что-то непонятное, куполообразное, высотой чуть ли не по пояс, и заблестело холодным металлическим светом.

– Ба, что это такое? Бомба? Настоящая? Скажи, откуда? – затараторил внук.

– Эх, чем у тебя голова-то забита, какая бомба? Запамятовал? Это же колокол с нашей колокольни.

– А, не признал. Я-то чаял, тут и вправду бомба или какой снаряд от пушки или гаубицы, чтоб всех гадов-фашистов на нашей земле скопом взорвать.