Несколько раз над селом высоко в небе с рёвом пролетали самолёты, даже, бывало, пробуждали по утрам вместо петухов, летя стаями куда-то вдаль. Лёшка, как ошалелый, вылетал на улицу и старался в сером и неприветливом небе разглядеть красные звёзды на крыльях и фюзеляже, но, не поняв, кто там чертит в небе линии, вопил:

– Наши ястребки, наши! Ура! У-ра!

Колхозникам «Светлого пути» удалось попрятать, закопав в землю, большинство сельскохозяйственного инвентаря и даже жёрнов с мельницы. Кое-как вывезли в район зерно, остатки раздали за трудодни. По-прежнему почти ежедневно шли дожди, и во всей округе просёлочные дороги развезло – ни пройти, ни проехать.

Серафим Петрович с радостью поглядывал на раскисшую колею и шептал:

– Может, того, и не доберутся проклятые до нас, увязнут по уши в нашей распутице. Они-то, чай, у себя в Европах не привыкли целыми днями грязь месить, им, небось, брусчатку или даже асфальт подавай. Вдруг да обойдётся без гостей.

Но после оглядывался и понимал, что родное сельцо в золоте садов и старых ив лежит, как на ладони, посреди поймы петляющей, бегущей с запада на восток Протвы – никак мимо не пройти, не проехать.

Председатель колхоза смачно сплюнул, матерно выругался и побрёл в контору.

Поликарп Титыч Миронов, председатель Глебовского сельского совета, участник гражданской войны и большевик с 1919 года, нежданно-негаданно оказался на рабочем месте, над ним кружило облачко сизого махорочного дыма. В нос Савинкову ударил смрадный запах чужих вчерашних возлияний, напоминая об извечной слабости русского человека – время от времени предаваться горькому забвению в вине. При виде Савинкова Миронов с грохотом поднялся из-за стола и, выйдя навстречу, приветливо раскинул руки для объятий.

– Будь здрав, Серафим Петрович! – гаркнул председатель.

– Здоров, Поликарп Титыч, рад видеть.

– Прости меня, ради Христа, Петрович, что не пособил тебе ховать колхозное добро.

– Да ладно, ты своё-то имущество убрал?

– Конечно, давно в район отправил с оказией. Так, думаю, надёжней будет. Теперь мой сейф пустой – хочешь, посмотри.

Серафим Петрович махнул рукой и сел на венский стул поближе к окну, желая продышаться от зловония. Сам он чуждался встреч с сорокаградусной, не приученный в детстве, до сих пор помнил завет отца – церковного старосты, что, мол, выпить рюмку-другую не грешно, главное, чтобы утром не опохмеляться… Стул под ним обиженно заскрипел всеми четырьмя ножками, словно мечтая поскорее рассыпаться:

– Чё загулял-то, с горя али с радости какой?

– Какая радость, когда такое кругом творится? Вчерась ко мне с утра заглянула родня – Лизавета Сенькина. Она кое-как выскользнула от немца из Калуги.

– И чё сказывает-то? Не томи, Поликарп Титыч. Сам знаешь, в селе ничего ведь неизвестно, живём, словно на острове каком или в тайге, – одни бабьи пересуды. Почты недели две уж как нет. Никто не знает, как там наши мужики на фронте, хотя, может, и к лучшему – хоть нет новых похоронок.

Миронов, нещадно матерясь, словно последний забулдыга подзаборный, заметался, как медведь в клетке, по сельсовету, и от него ещё сильнее ударило в нос кислятиной, которая исходит от частенько пьющего человека и его давно нестиранной одежды.

– Ох, Петрович, оглянись, раскрой глаза-то: всю нашу советскую жизнь будто корова языком слизала, ровно и не было ничего. Рассказывает Лизка, что ещё поначалу-то, когда наша Красная Армия отступила, в Калуге стало, как в разворошённом муравейнике: народ всё тащил из магазинов и складов, а где оказалось на запор затворено, то хрясь железякой – и нет замка. Люди волокли муку мешками, всякие крупы, даже папиросы и спички. А рядышком товарная станция, значит, забита добром с заводов и фабрик. Всё поспешно грузят и увозят хрен знает куда. Тут же неподалёку военные подорвали водонапорную башню. Весь город, почитай, остался без воды, так сказать, с сухим горлом. Да о нашем народце кто когда думал-то, а? Всё во имя коммунизма да мировой революции! Першит ведь в горле от призывов: «Через обломки капитализма к всемирному братству трудящихся!» А теперь главное, чтобы в руки немецким «трудящимся» не досталось, а наши широкие народные массы, ко всему привычные, прямо из лужи или из Оки попьют – лишнее в животе держаться не будет. Так-то, брат!

Савинков слушал всё это, как будто сквозь сумеречную пелену, время от времени глубоко вдыхая привычный смрад:

– Что ты хотел-то, Поликарп Титыч? Военное время. Под Чёрной Грязью вон противотанковый ров какой день роют. А в нашей Угодке из магазинов, значит, тоже всякий товар людям раздавали без денег. А может, и сами растащили, кто знает, война всё спишет.

– Не спорю, как коммунист скажу – лучше всё сжечь али взорвать ко всем чертям, как спичечную фабрику и электростанцию. Вот и я надумал…

– Погодь-ка, а может, того, Лизавета-то твоя брешет? Хотя навряд ли.

– Ты что? Она, почитай, моя близкая родня, двоюродная сеструха, мы с ней с сызмальства сообща гусей пасли…

Председатель сельсовета умолк и со всего маха рухнул на стул, рядом с Савинковым. Последний даже вздрогнул и уставился на товарища:

– Что удумал-то, сказывай, не томи?

– Уйду я и своих заберу. И тебе советую. Там, под фашистом, везде коммунистов и совслужащих вешают. Не успели, окаянные, взять Калугу, как четверых вздёрнули на фонарях. До сих пор там болтаются. И нас с тобой удавят, как котят. Тебя за колхоз, будь он неладен, а меня – за все грехи Советской власти. Неизвестно, как ещё наши люди себя поведут при новых-то хозяевах. Не боишься? Ты ж с нами вместе раскулачивал да выселял.

– Я так думаю – будь что будет, Поликарп. Сам пораскинь умом, куда я подамся-то? Я хромой, моя Анна лежит хворая, считай, уже два годка не встаёт, а потом, я ж не большевик. Ты позабыл?

– Точно, ты ж у нас беспартийный. До сих пор не пойму, как тебя, не коммуниста, район терпит в председателях колхоза.

Савинков закурил и посмотрел с прищуром на товарища:

– Так просто всё: больше не имеется дурней, желающих взвалить на себя такие заботы. А что ещё про Калугу-то рассказывала твоя Елизавета?

– Как знать, как знать. А что Калуга? Говорит, когда наши заводы подорвали, так всё кругом и загорелось. На окраине уже пушки палят, канонада, да всё в дыму – ну прямо ад. Поднялась суматоха, люди из домов бегут в овраги, значит, прятаться от огня и бомб. Что уж там говорить-то про нас, живых, – мёртвым покоя даже нет, рвутся снаряды на тамошнем кладбище. Во как! А посреди ночи, как назло, словно и небесная канцелярия супротив нас, повалил первый снег. Помнишь? Он, гадюка, и у нас отметился, правда, к обеду растаял. Хорошо, хоть весь город не погорел и люди к утру вернулись по домам. Вскорости на улицах немец появился: офицерьё в начищенных сапогах, прям как на параде. А что ты хочешь – пришла Европа, а не лапотная Русь. Не поверишь, на Смоленской улице их кое-кто встречал как дорогих гостей али новых хозяев, будто бы даже с хлебом-солью…

– Что ты несёшь, Поликарп Титыч? Загляни в календарь! На двадцать четвёртом году Советской власти и так встречают капиталистов? Ещё бы духовой оркестр заказали из городского парка!

– Ты того, Серафим, голос-то свой убавь, а то ещё кто услышит! Забыл тридцать седьмой год? Чудом ведь мы с тобой уцелели. Я тебе как родному рассказываю, а ты всё как на собрании актива в колхозе голосишь. Тихо. Сам понимаешь, я тебе как своему говорю, поскольку точно знаю, что ты не продашь меня верным сталинцам с горячим сердцем и чистыми руками. Уж мы с тобой такое пережили… Короче, оказалось, в нашей Калуге есть немало граждан и гражданок, кто с радостью поджидал немцев. Вот они-то и угощали их солдат молоком, папиросами, даже пробовали брататься. Да германцы, значит, наши объятья отвергли, прямо как тот самый пакт о ненападении с СССР. «Молочка вашего, значит, того, с дороги хлебнём, а вот свои грязные руки от нас уберите», – тут Титыч рассмеялся и опять покосился на окна и двери. – Щас, что расскажу, в жизнь не поверишь. Там в городе одна не в меру шустрая бабёнка, наша, говорят, из совслужащих, быстренько открыла, ну… как тебе сказать-то попроще, публичный дом для доблестных германских солдат и офицеров. Пусть, мол, чувствуют себя как дома.