Будто в забытьи она стягивала с незнакомца рубаху, касалась кожи, необычайно гладкой, как вода. Его волосы, тяжелые, влажные скользили по лицу. И дышать становилось всё труднее, будто на грудь давила вся толща Перепуны.

— Будешь моей невестой, — шепнул он, чуть отстраняясь. Улыбнулся хищно. — Невестой Хозяина вод.

Хозяина вод? Верея зажмурилась, отгоняя липкий морок, будто впервые за этот вечер осознала, кто перед ней. Вдохнула, точно вынырнув с глубины. И тут же всё, что произошло недавно, обрушилось ужасом, поднимающим волосы на затылке. В голове сверкнуло. Аладка. Она не дождалась его. Не выбрала, хоть и обещала. Наверняка то, что видела она в чаще, привиделось. Не мог он с Яркой быть! А Хозяин вод утопит в омуте, и она уже не сможет сказать любимому те слова, что обдумывала столько раз.

Порыв ветра пригнул к земле высокие стебли осоки, ударил в спину, прокатывая по телу волну озноба. Холодно. Так холодно бывает, когда слишком долго сидишь в воде. Верея попыталась унять дрожь и пролепетала сквозь накатывающие слёзы:

— Я не хочу… — Голос не слушался, норовил сорваться в хрип. — Пусти.

В ответ лишь звенящее молчание. А затем тихий смех, колкий, леденящий душу безнадёжностью.

— Зато я хочу.

Но стальные объятия словно чуть ослабели и Верея рванулась. Волосы соскользнули с крепкой руки. Хозяин попытался ухватить её за одежду. Треснул ворот рубахи. Потеряв опору, Верея упала на спину. И тут же запахнула разодранную до пояса ткань. Острая ветка больно впилась в бок.

Бежать.

«Беги».

Она вскочила на ноги и кинулась в сторону леса, путаясь в мокром подоле. Трава, покрытая холодной росой, стегала ноги, под босые ступни попадали колючие сосновые шишки. Дальше отсюда, к людям, туда, где тепло костров. И как будто стали различимы вдалеке распадающиеся на эхо оклики.

Деревенские уже ищут Верею. Они помогут.

— Это не твоё? — догнал её насмешливый вопрос.

Верея лишь на мгновение обернулась. Венок. Крепко свитые с прутьями травы. Оберег и знак любви, что она должна была отдать Аладке. Но разве это теперь имеет значение? Разве Аладка простит?

Хозяин вод подбросил венок в руке, посмотрел серьёзно и внимательно.

И ноги будто по колено увязли в трясине. Верея попыталась шагнуть ещё, но не смогла. Упала на колени и распласталась на траве. Каждая попытка двинуться от воды отнимала больше сил. Впиваясь пальцами в землю, цепляясь за корни, Верея пыталась ползти. Но мышцы костенели. На спину словно тяжёлая каменная глыба навалилась, и показалось, что сейчас захрустят кости.

Из леса донёсся шум. Треск веток под чьими-то торопливыми шагами и приближающийся оклик:

— Верея! — Знакомый голос, любимый, заставляющий трепыхаться сердце от тихой радости каждый раз, как произносит её имя.

— Аладка! Я здесь!

Треск веток и шелест травы стали громче. Аладка ввалился на поляну перед омутом, продравшись через заросли крушины, и застыл в растерянности.

— Так даже лучше, — усмехнулся Хозяин вод, ещё раз подбросил венок в руке и швырнул в омут.

Тихий плеск. И круги разбежались по воде. Венок качнулся, отплывая дальше от берега, и потонул, как каменный. А Хозяин вод осыпался потоком капель, как будто его и не было.

Аладка, скидывая на ходу рубаху, бросился к омуту. Нырнул. И через несколько почудившихся бесконечными мгновений снова показался над водой, победно поднимая зажатый в пальцах венок.

За спиной Аладки по зеркальной глади пошла рябь, закручиваясь всё сильнее и глубже. Водоворот расширялся, утягивая в себя плавающие на поверхности листья и обломки веток, разрывая тонкую плёнку ряски у берегов. Аладка остановился, потянулся в размашистом гребке, но только шлёпнул ладонью, поднимая брызги, не двинувшись с места. Его отбросило назад, захлестнуло вздыбившейся волной. Но он продолжал сопротивляться, то пропадал под водой, то снова выныривал, отплевываясь и стряхивая капли с волос. И венок не выпускал.

«Не уйдёшь, щенок!» — донёсся сквозь бульканье водоворота раскатистый голос Хозяина.

Но его, похоже, слышала только Верея. И каждое слово было словно удар хлыста. По щекам текли тёплые солёные капли слёз, но не было сил даже поднять руку, чтобы стереть их. И остановить Хозяина сил не было.

«Буду твоей! Буду! Только отпусти его!»

Тишина. Всё застыло, словно время превратилось в каплю смолы. Не стало слышно воя водоворота и стука собственного сердца. Хозяин будто погрузился в раздумье или просто снова исчез. Казалось, эта пытка никогда не закончится.

«Как же вы держитесь за тех, кто всё равно умрёт. Сегодня ли, через много ли лет. Но всё равно превратится в прах… — Короткий смешок. — Хорошо. Я отпущу его сегодня. Но ты вернёшься ко мне в следующую Купальскую ночь. Иначе первым уйдёт он».

Исчезла неподъёмная тяжесть, и свежий ночной воздух, пробежав по коже, показался почти горячим. С поляны у омута обрывками звуков осыпалось безмолвие. В ивняке засвистели погоныши, и ветер, словно очнувшись, заметался в кронах берёз. Унялся водоворот. Аладка огляделся, будто не мог поверить, что всё закончилось. Глубоко вдохнул и, еле двигая руками, подплыл к берегу. Верея пошатываясь встала и кинулась ему навстречу.

— Аладка!

Мокрые объятия, но всё равно тёплые и такие родные. Рука, ещё сжимающая венок скользила по спине, и прикосновение отзывалось дрожью и потоком горького счастья.

— Что ж ты меня не выбрала? — прошептал он в висок. Взял лицо в свои ладони, взглянул словно в самую душу.

— Мне было страшно. Я думала, ты был с Яркой. Что взял у неё венок.

И Верея расплакалась от собственной глупости. Уткнулась в мокрую грудь Аладки. Он поднял её на руки и унёс подальше от жадно облизывающего берег омута. Прижал к себе, укачивая, как маленькую.

— То морок был. Вот он, твой венок — у меня. Твой, а не Ярки. Помнишь, что говорил тебе?

— Помню.

По губам Аладки, чуть побледневшим от холода, расплылась улыбка, и разлетелись лучики едва заметных морщинок у глаз. Не удержаться. Верея потянулась, замерла в нерешительности, а потом поцеловала его, ощутив на губах привкус речной воды и собственных слёз. Страшно-то как. Сладко и страшно — что в любой миг оборвётся эта тишина, затопится водой из омута.

— Всё хорошо будет, — прошептал Аладка, касаясь губами губ Вереи.

Она пронизала пальцами его завившиеся от воды волосы. Спустилась ладонью по груди, а после стягивать стала с себя разорванную рубаху. Как домой после идти будет — то неважно. Сейчас и обрывки эти были ей не нужны. Аладка проследил взглядом за движением её рук, вдохнул, а выдохнуть забыл вовсе, как соскользнула ткань до пояса, а там и до бёдер.

Легла твёрдая, тёмная от загара ладонь на грудь Вереи. Потемнели глаза кузнеца почти до черноты омутной.

— Ты правда хочешь?.. — усомнился всё же.

Взглянул в лицо Вереи — и объяснять ничего не пришлось. Она упала спиной в траву и тут же оказалась прижата тяжёлым телом мужским сверху. С жадностью поймала ртом горячее дыхание любимого, прижала его к себе, обхватив обеими руками. Захлестнуло безумством, смелостью шальной. Но на несколько мгновений только. А после Аладка бережно стянул с бёдер Вереи остатки рубахи. Заскользил губами по шее, плечам — вниз. Захватил вершинку твёрдую, вобрал в рот, сжимая другую пальцами. И Верея захныкала тихо, с ума сходя от того, как буйными волнами понеслись по телу неведомые ощущения. Когда дрожь сладкая растекается по животу и бёдрам — от прикосновений губ и ладоней жарких к ставшей невыносимо чувствительной коже.

Она огладила спину любимого медленно, слегка надавливая пальцами на мягкие изгибы мышц. Ниже спустилась и, нащупав гашник штанов, принялась распускать его. Перед глазами темнело от того, что смелой она вдруг стала. И казалось всё, торопиться надо, пока кто-нибудь не отобрал у них с Аладкой этот вечер. Она стащила с него порты, легонько ударилась в бедро его твёрдая плоть. И внутри всё вздрогнуло, замерло. И сердце вдруг заколотилось, как сумасшедшее, а внизу живота и вовсе туго скрутилось всё острым нетерпением.