— Не засиделись? — Ярка взялась за рубаху, что лежала рядом на траве, и на себя натянула. — Пора уж нам всем к гуляньям идти. Не то заскучают там без нас.

И тут только разгадала Верея, отчего так шумно она с подружками тут плескалась. Отчего сюда пришла, зная, что в бане здешней будут другие девицы сидеть — те, что и заодно с остальными, да отдельно как будто, потому что к Купальной невесте нынче приближены оказались. Уже выпили они зелье большухи Далины. Уже полилась сила особых трав по их крови: вот и глаза сверкают шало, и улыбка постоянно на губы лезет, да тело всё никак в покое оставаться не желает.

Торопятся они да зачем? Ещё не настал тот миг, как пора будет к весечанам идти и в праздник вмешиваться. Когда бегать по берегу и лесу, скрываясь от загребущих мужских рук.

— Без нас гуляние не гуляние, — ответила Верея, приглядываясь к знакомице. — Чего сильно торопиться?

И отчего-то уж купаться расхотелось. Ей и так нынче не раз ещё в воду лезть. Потому как даст она себя поймать Аладке. А раз в руки его попадёт, то и в воду тот окунуть её имеет право полное. А там, чуть позже, под светом костров, снова стоять в Перепуне — уж за другим делом, не менее важным. И самым волнительным. Ну его, купание это!

— А я бы поторопилась на твоём месте, — задушевно проговорила Ярка, приближаясь неспешно.

Но движения её рук порывистые, чуть рековатые, дыхание частое, выдавало кипучее нетерпение.

— Она Купалья нынче! — огрызнулась Раска. — Без неё не начнём.

— Да мне что слово твоё? — девица на неё едва взглянула, всё рассматривая Верею. — Мне Аладку завлечь разрешение Купальи не нужно. Так ведь? Увидим ещё, за какой русалкой погонится.

Она приподняла подол, открывая стройные икры, и выше — до колен, до бёдер самых. Какой парень, такое увидев, с ума не сойдёт от желания дотронуться, разглядеть лучше? А уж если она словом да взглядом большее пообещает — там и вовсе разум прочь.

Девицы засмеялись, товарку поддерживая. Засобирались торопливо и с берега, как стайка мошкары под порывом ветра, вмиг пропали. Верея опустилась на траву тяжко, желая хоть толику силы взять с колен Матери Сырой Земли. Отчего так тревожно стало на душе? Не оттого ли, что до сих пор она точно не ведала, захочет ли Аладка с ней быть нынче? Хоть и говорили они уже о многом не раз. Уж и глядели сколько друг на друга издалека да вблизи. И касались — бывало, чего скрывать?

А всё равно от нахального вида Ярки, от уверенности её, что так и пыхала в стороны, ранила сомнениями, становилось нехорошо в груди.

— Да ты чего? — присела рядом высокая, чуть угловатая Хубава. — Поверила ей, что ли?

— Нет. Да всё равно… — Верея махнула рукой.

— Гадкая она! — буркнула Раска. — Да уж и зелья выпила, оттого дурная. Аладка в её сторону не смотрит. Тебя нынче ждёт. Я тебе верное говорю!

Девушки расселись кругом, как синицы на ветках. Загалдели одобрительно, поддерживая её слова.

И немудрено, что вокруг Аладки нынче шума столько, хоть, кроме него, и других парней достойных много вокруг. Всё же он один из самых завидных женихов, пусть и не из здешних мест. Сын бортника Рогдая, живущего на окраине. Тот появился в веси прошлой осенью. Откуда пришёл, весечане не спрашивали, но судачили, что привела его далёко от дома какая-то страшная беда. Сначала посматривали с подозрением. Хоть и не хотелось старейшинам, чтобы чужак селился здесь со своим отпрыском, а принять — приняли. Избу отстроить к зиме помогли. А теперь приветливый и добродушный бортник стал всем вокруг как родной, словно прожил здесь всю жизнь. А какой он собирал мёд! Ароматный да вкусный – на все ближние земли слава и добыток для его родичей хороший.

Аладка же появился в кузнице отца Вереи перед зимой и попросился в подмастерья. Но тот отказал, будто бы не нуждался в помощи. Хоть, знала Верея, давно искал себе ученика, раз сыновьями боги пока не наградили. Но Аладка оказался упорным: ещё долго ходил за ним, уговаривая взять на работу. И лишь по нынешней весне, когда вместе со льдом Перепуны сошло и отцовское упорство, добился милости. Теперь же отец нарадоваться не мог на старательного ученика, а Верея часто тайком наблюдала, как тот работает. Взору – одна услада!

Раз за разом легко взлетает молот, сжимаемый крепкой рукой Аладки. Играют мышцы на груди, и блестит лицо, охваченное жаром горна. А ещё сверкают в сторону Вереи глаза цвета горечавки, да расплываются губы в лукавой улыбке. И от этого взгляда жгучая краска бросается в лицо.

Он всегда замечал Верею, как ни прячься. Да и так ли уж хотела она прятаться?

И вырываться из его рук тогда, на закате Ярилы Сильного — не хотела. Так было тепло — даже жарко. Шало. Словно хмельным мёдом кружило голову, и ноги предательски не хотели держать. Ну и пусть… Только бы Аладка держал — не отпускал. Лишь бы вечно покрывали губы и шею его поцелуи и касались щекотной впадинки между ключиц; руки, натруженные, но такие ласковые и горячие скользили по спине. До мурашек, до томительного вихря внизу живота. И так же, как тогда, ветер путался в его волосах, выгоревших на солнце до цвета аниса. А сквозь прерывистое дыхание шелестели слова над ухом:

— С тобой буду. Всегда. В Купальскую ночь… не оттолкни.

А вдалеке, на берегу Перепуны, подруги смеялись неуклюжим шуткам парней…

Но отец, хоть подмастерье и уважал, а стоило заговорить о том, что женихом его принять — злился жутко.

— Наша кровь старая, идёт от самых древних предков, которые первыми на этих землях селились, — ворчал строго. — И волхвы были в нашем роду. А уж старейшинам так и счёта нет. А он? Он откуда? Рогдай мужик хороший и работящий. Хозяйство у них справное. Но не для моей дочери он жениха вырастил. Вот поеду в соседнюю весь, там и сосватаем тебя.

Верея плакала дюже. Злилась и матери жалилась, а та только гладила её по голове и говорила, что всё равно ей решать за кого дочь отдавать замуж. Но мнилось, что с отцом она всё же согласна.

К тому же злые языки поговаривали, что сегодня Аладка обменяется венками с Яркой, которая вилась вокруг него, точно нитка вокруг веретена, с того мига, как он тут появился. Говорили ещё, что Рогдай уже давно всё решил с её отцом — другим старейшиной Годуном. Волхвом здешним. Вот его-то не тревожило, видно, что мужем его дочери младшей станет кто-то, посчитай, без роду и племени. Пришлый.

Знать бы, много ли в тех словах правды.

Но порой Верея ловила себя на мысли, что это не так уж и важно. Сегодня её день и её ночь. Она решила для себя всё, и если Аладка пожелает того же, она не оттолкнёт. И пусть он тогда смотрит, топит в синеве своих глаз, сколько хочет. Верея возьмет его за руку и уведёт вдоль берега, к тайному месту; всё ему расскажет и будет так близко, как никогда не была…

Как тот миг ни откладывай, а зелье русалье пить придётся. Напарились девицы. Нахохотались. Вернувшись в баню, каждая выпила отвар горький и ароматный из своей кружки. Поморщились, посмеялись вдругорядь и принялись в рубахи простые, без украшений и вышивки обряжаться. Волосы распустили по плечам волнами — кто до пояса, а кто и до колен самых: кого чем богиня Леля одарила. Верея тщательно косу свою цвета берёзового дёгтя разобрала, глянула в отражение в ушате — и глаза собственные, обычно зелёные, показались провалами тёмными в неведомую бездну, откуда смотрят в ответ все духи, что на Русальную неделю рядом с людьми жили. И срок воли чьей сегодня подходил к концу.

Смотрела долго, как будто лицо собственное мерещилось ей теперь чужим. В голове начинало плыть понемногу. И вдруг почудилось, что и вовсе мужской лик на неё уставился из дрожащей водной глубины. Она вздрогнула и отшатнулась.

Девицы собрались, слегка притихнув. Каждая уже начинала ощущать в себе волю русального зелья, и от того становилось не по себе. Ещё немного, и разум смирится. А пока по телу бегали волнительно странные ощущения, будто легче оно становилось. И словно открывалось что-то новое вокруг. В каждой тени, в каждом пятне света.