— Допустим, — уклонился Фрэнк. — Тебе не нужно знать, откуда у меня информация. Важно, что я не ошибусь. Я готов вложить тысячу долларов сейчас и столько же через пару недель.

Маклер взял в руки банкноты, пересчитал, проверил несколько купюр на просвет, потом взял чек, повертел в руках и кивнул.

— Чек подлинный. А вот ты, Лесли, как всегда, не меняешься: рискуешь всем, что имеешь. И так же, как всегда, играешь с огнём. Но это твоя игра. Я куплю акции, но моя комиссия — десять процентов. Идёт?

— Идёт, — быстро согласился Фрэнк, протягивая руку для пожатия. — Но помни: если кто-то узнает о моём интересе — это окажется последний раз, когда ты меня видишь. Не потому, что я тебя убью, а потому, что я исчезну. А ты останешься без выгодного клиента.

— О, не надейся, — усмехнулся Хеншоу, — я слишком ценю свою шкуру. Буду делать всё тихо.

Они обменялись рукопожатием, и Фрэнк, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло, направился к выходу. На пороге он обернулся и добавил.

— У нас есть пару недель. Возможно, меньше. Держи ухо востро.

Он вышел на Уолл-стрит, где солнце уже клонилось к закату, и зашагал к своей комнате, чувствуя, как в груди зарождается новая, почти забытая эмоция, называющаяся надеждой. Он снова в игре, и на этот раз ставка оказалась высокой. Очень высокой. Всё или ничего!

В последующие дни Фрэнк Лесли развил бурную деятельность, пытаясь засунуть свой нос во все щели, даже в те, где его могли сильно прищемить, а то и отрезать. Он вызнавал всё подряд: расписание экипажей Эванса, имена его слуг, маршруты утренних прогулок, даже любимые сорта вина, которые банкир заказывал в ресторане.

Фрэнк шарил везде: в тавернах, где собирались слуги, в портовых кабаках, где можно купить любую информацию за глоток виски, даже у ворот особняка, где он, притворившись пьяным нищим, слушал разговоры прислуги. Он чувствовал себя охотничьей собакой, взявшей след, и наслаждался этим ощущением, как давно забытым наркотиком. Он снова оказался в игре, и это пьянило его сильнее любого алкоголя.

Но, как это часто бывает с Фрэнком, азарт взял верх над осторожностью. Полученные от идальго деньги он израсходовал не на билеты и не на подготовку к побегу, а на себя любимого. Ну, какая блажь, скажете вы? А вот и нет! Фрэнк считал, что человек, который собирается стать богатым, должен и выглядеть соответственно. Он купил себе новый костюм, шляпу, ботинки, посетил лучшую кафешку в округе, даже заглянул к знакомой девице, которая всегда радовалась его деньгам. В общем, он не отказывал себе ни в чём, чувствуя себя на коне после долгого забвения.

Но и о деле не забывал. Об Эвансе он думал постоянно, перебирая в голове варианты, как лучше подобраться к банкиру. Несколько раз он ловил себя на мысли, что мог просто послать на имя Эванса анонимное письмо с предупреждением: «Берегись, за тобой идут». Это могло заставить банкира засуетиться, стать нервным, изменить свои привычки, а значит, создать Эрнесто дополнительные трудности. Фрэнк даже начал набрасывать черновик, но в последний момент передумал и сжёг бумагу.

Он не все ещё мозги пропил, и идальго он реально боялся. Просто боялся и всё. Он и сам себе не мог объяснить, почему: то ли уважал в нём более сильного хищника, то ли сказывались последствия того самого допроса в Кампече, когда галлюциноген вывернул его душу наизнанку и показал все его собственные страхи. Но он знал точно: сдавать де ла Барра — значит подписывать себе смертный приговор. А ведь он только-только начал чувствовать себя человеком.

И потом, в глубине души он понимал, что идальго есть, что рассказать Эвансу о нём. И это отрезвляло его всякий раз, когда он подумывал о предательстве. К тому же, не стоит забывать о золоте майя, которое ещё не продано, и о биржевой игре, которая могла принести ему целое состояние. Нет, пока он будет придерживаться своей роли союзника и помощника, даже если втайне начнет прокручивать свои собственные планы.

— Да, определённо, — пробормотал Фрэнк, глядя на своё отражение в витрине дорогого магазина, — с идальго стоит иметь дело. Он, конечно, жёсткий и недалёкий испанец, но он мой билет к богатству. А когда я стану богатым, то смогу плевать на всех этих гринго, которые считают себя выше меня.

Он усмехнулся собственному отражению, поправил шляпу и зашагал дальше, готовый к новым приключениям.

На следующий день ровно в девять утра Фрэнк сидел в маленьком кафе напротив офиса Эванса, потягивал дешёвый кофе и делал вид, что читает газету. Из-под полей шляпы он следил за входом в здание, где ровно в девять тридцать должен появиться банкир в сопровождении двух охранников. Фрэнк отметил это, как вдруг заметил знакомую фигуру на противоположной стороне улицы.

Идальго стоял в тени, опершись спиной о стену, и смотрел прямо на Фрэнка. Его поза казалась расслабленной, но в глазах чувствовалось напряжение. Фрэнк почувствовал, как холодок пробежал по спине, и поспешно отвёл взгляд, делая вид, что заинтересовался объявлением в газете.

Через несколько минут Эрнесто пересёк улицу и, не оборачиваясь, зашёл в кафе. Он сел к нему за столик и заказал чашку чёрного кофе, не глядя на Фрэнка.

— Как всё прошло? — тихо спросил он, не повышая голоса, так, что только Фрэнк мог его услышать.

— Норма, — так же тихо ответил Фрэнк, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее, — я ещё успел отследить Эванса, у меня есть план. Я должен знать, когда он окажется наиболее уязвим.

Эрнесто сделал глоток кофе и едва заметно усмехнулся.

— Твой план — это хорошо. Главное, чтобы он не стал твоим самоубийством, ты продал ружьё?

— Продал, — быстро ответил Фрэнк, стараясь говорить спокойно, но в голосе прозвучала дрожь, — продал и маски. Деньги, кстати, уже работают. Как только ты устранишь Эванса, я сделаю свой ход. Но ты должен готов стрелять быстро.

Идальго допил кофе, поставил чашку на стол и поднялся.

— Посмотрим. Сколько ты выручил за ружьё и маски?

— Ровно пятьсот долларов, идальго.

— Мало, да и тебе соврать, что мне чашку с какао выпить.

— Нет, ты что, это я хорошо ещё продал.

— Ладно врать, пошли, поговорим в другом месте.

Он вышел из кафе, оставив журналиста одного, с чашкой остывшего кофе и бешено бьющимся сердцем. Фрэнк остался сидеть, чувствуя, как в груди поднимается волна смешанных эмоций: страха, азарта и предвкушения. Ещё немного, и его жизнь изменится навсегда. Он встряхнулся, подозвал официанта, расплатился и, оставив газету на столе, поспешил за медленно удаляющимся идальго. Осталось совсем немного до следующего хода, и надо же ещё продать золото и камни!

Я смотрел в «честные» глаза Фрэнка Лесли и мне хотелось его удавить. И сделать это голыми руками, чтобы он кашлял, хватался за воздух, краснел, багровел, пучил глаза, а потом резко обмяк и отдал Богу душу. Нет, пожалуй, не Богу — Кукулькану. Вот тому его душа окажется нужнее, чисто эмпирически. По крайней мере, боги майя привыкли к жертвам и не станут задавать лишних вопросов.

Но я сдержался. Глядя на Фрэнка, у меня не возникло никаких сомнений в том, что он действительно продал всё, что я ему дал, но продал не за пятьсот долларов, как он мне сказал, а минимум за тысячу, а то и полторы. Хотя нет, две тысячи этому прощелыге никто бы не дал, рожей не вышел, вернее, имиджем. Ладно, он использует меня, а я попытаюсь использовать его в этом гадском мире дельцов и предателей.

Я вышел из кафе, в котором встретился с этим огрызком в человеческом обличье, и направился в сторону центра. Свежий ветер с океана ударил в лицо и немного остудил гнев. Через пару минут меня нагнал Лесли, запыхавшийся, снова прячущий глаза.

— Ты узнал, где лучше подстеречь Эванса? — обернулся я к нему.

— Да, сейчас расскажу.

Мы вышли на пустынную улицу, где нас никто не мог подслушать. Фрэнк заговорил, захлёбываясь словами, путая испанские и английские выражения. Но в его сумбуре чувствовалась работа, он действительно смог выведать гораздо больше, чем я за эту неделю. Маршруты, расписание, привычки, слабые места в охране. Постепенно, пока он говорил, в моей голове начал вырисовываться реальный план нападения. Оставалось лишь подготовить пути отхода.