На второй день мы встретили плоскодонку с лесорубами: трое белых, сидевших в ней рядком. Грязные, вонючие, заросшие косматыми бородами, с топорами и длинными шестами, они окликнули нас по-английски, я ответил на ломаной смеси испанского и английского, кивая на мешки.

— Охота. Торгуем. Едем в порт, — и кинул им в подарок хмельной напиток из переброженной кукурузы, что взял с собой на всякий случай.

Они обрадовались, радостно замахали нам руками и проплыли мимо. Больше мы никого не встречали, ночуя в подходящих для высадки местах, неся поочерёдно дежурство.

К вечеру четвёртого дня показались огни. Белиз-Таун рос на горизонте как грязное пятно, и постепенно стали различимы деревянные, разбросанные по берегу дома, причалы, мачты шхун и пароходов. Мы пристали к окраинному пирсу, где пахло смолой и тухлой рыбой, и я впервые за много дней выдохнул спокойнее.

— Мы на месте, — сказал я Пабло. — Теперь ищем корабль до Прогрессо или Кампече, стараясь не привлекать внимания.

Пабло кивнул и сплюнул в воду.

— Сеньор, а вы придумали, кем быть?

— Торговцем из Панамы, — ответил я, закидывая мешок на плечо. — Собирателем шкур. Ружьё для дичи, дробовик для неё же, и вообще, я бродяга, охотник до удачи. А это, — я хлопнул по кобуре под рубахой, — просто для понтов, потому что я хожу в опасные места, где много диких обезьян.

Пабло с Педро молча переглянулись, покачали головами и пошли вслед за мной искать, кому можно продать лодку, на которой мы приплыли. Это оказалось нелегко, и пришлось отплыть на ней в какие-то трущобы, но я не унывал, при всяком удобном или неудобном случае показывая свою кобуру с револьвером.

Да и втроём особо опасаться некого, окромя полиции, но в тех районах, где мы шарахались, стражей порядка не наблюдалось. Народ здесь жил хоть и нервный, но зато понимающий, и при виде дробовика быстро соображал, что ссориться — это очень плохо, и лучше жить в дружбе. Потому как лучше жить, чем гнить в сточной канаве с простреленной картечью башкой.

Не знаю, я плохо владел местным наречием, но видимо моя заросшая густой щетиной физиономия и очень добрые глаза напоминали каждому, из говоривших со мной, о бренности его существования и легко развязывали язык. Тем более, в случае правильного ответа я одаривал страждущих мелкой серебряной монетой. Потому как следовал правилу, что хорошая монета и заряженный револьвер делают больше, чем просто доброе слово.

В конце концов, я отдал лодку практически даром, в обмен на то, что меня сведут с людьми, которые помогут сесть на нужный пароход и не станут интересоваться ни моим прошлым, ни моим будущим. Что меня полностью устраивало.

Получив проводника, мы двинулись в сторону города, смешавшись с вечерней толпой носильщиков, матросов и рыбаков. На нас никто не обращал внимания, в Белиз-Тауне каждый занят своим делом, и чужие здесь никого не удивляют.

Проводник оказался низкорослым метисом с хитрыми глазами и вечным окурком в зубах. Он вёл нас по узким улочкам, где дома стояли прямо на сваях, а под ногами хлюпала вода, смешанная с грязью и рыбьей чешуёй. Мы прошли мимо открытых складов, где пахло копрой и красным деревом, мимо питейных заведений, откуда доносились пьяные крики на смеси английского, испанского и карибского креольского.

— Здесь, — сказал проводник, останавливаясь у обшарпанного деревянного дома с вывеской, на которой было выведено: «Agente Marítimo — Señor Diego».

Он постучал условным стуком: три удара, пауза, два, и дверь приоткрылась. Из щели выглянула физиономия с огромными усами и одним глазом, второй был закрыт чёрной повязкой.

— Ты кого привёл, Чинчо? — спросил одноглазый на ломаном испанском.

— Панамского торговца, — ответил проводник. — Платит серебром и не лезет в чужие дела.

Дверь открылась шире. Одноглазый окинул нас взглядом, задержался на моём мешке и, видимо, что-то прикинув, кивнул.

— Заходите.

Внутри оказалось темно, пахло сыростью, табаком и старыми бумагами. На столе горела керосиновая лампа, при свете которой я разглядел нехитрую обстановку: стулья, карта побережья на стене, несколько ящиков с книгами.

— Меня зовут сеньор Диего, — сказал одноглазый, усаживаясь за стол. — Я помогаю людям попасть туда, куда они хотят, без лишних вопросов. Куда держите путь?

— Прогрессо или Кампече. Мне не важно, — ответил я, бросая на стол золотую монету. — Главное, чтобы быстро и без документов.

Он взял монету, поднёс к свету, пощупал, усмехнулся и убрал в карман.

— Для начала хватит. Послезавтра утром отходит шхуна «Ла-Бриса» под мексиканским флагом. Её капитан мой старый друг, везёт всякий хлам в Прогрессо. Возьмёт вас на борт как грузчиков, не в каютах, конечно, но и не в трюме. Ружья спрячете в моём складе до отплытия и получите их уже на борту.

— А плата?

— С каждого по пять песо, и никаких вопросов о том, что вы везёте на продажу. У капитана свои дела.

Я достал ещё одну монету и положил поверх стола.

— Двадцать за всех, — сказал я. — Если завтра вечером мы уже окажемся на шхуне, а не послезавтра утром.

Сеньор Диего снова усмехнулся, почесал свой нос и пожал плечами.

— Двадцать пять, и я договорюсь.

— Подходит.

Мы обменялись рукопожатием, и он приказал Чинчо проводить нас в безопасный дом до отплытия.

Ночью я почти не спал. Лежал на охапке сена в сарае за домом сеньора Диего, прислушиваясь к крикам ночных птиц и далёкому шуму прибоя. Пабло и Педро посапывали рядом, укрывшись пончо. Вспоминал Ишчель, её руки, запах её волос, улыбку Марии, которая только начала говорить «папа». Зажмурился, прогнал эти мысли. Слишком много сентиментальности для человека, который едет убивать.

На рассвете нас разбудил Чинчо. Мы забрали свои мешки, погрузились в небольшую лодку и вышли в море, туда, где на рейде покачивалась «Ла-Бриса» — двухмачтовая шхуна с облупленными бортами и замшелыми такелажами. Капитан, коренастый метис с проседью в волосах и золотым зубом, окинул нас беглым взглядом и сплюнул за борт.

— Грузчики, значит. Ну, забирайтесь, грузчики. В трюме пахнет сизалем, но вы воняете ещё хуже. Отплываем через три часа, как ветер усилится.

Мы загрузились на борт. Я в последний раз оглянулся на Белиз-Таун, что виднелся вдали грязным пятном на воде. Отсюда начинается мой путь в США, и через несколько дней я буду в Прогрессо. Ветер надул паруса, шхуна вздрогнула и медленно пошла в открытое море. Впереди нас ждала Мексика.

Три дня в открытом море прошли как один: мы дремали на тюках с сизалем, жевали сухие кукурузные лепёшки и пили воду, которую капитан отпускал скупо, но без обид. Он не лез к нам с вопросами, мы не лезли к нему. Идеальное соседство.

На четвёртое утро береговая линия Юкатана показалась на горизонте. Сначала возник смутный, нечёткий силуэт, потом узнаваемые очертания причалов и белых стен порта. Шхуна замедлила ход, лавируя между мелководными отмелями, и вскоре мы ткнулись носом в деревянный пирс, где уже суетились грузчики и таможенные чиновники.

— Прибыли, — сказал капитан, сплёвывая за борт. — Выгружайтесь, у вас три часа, пока я получаю разрешение на разгрузку.

Я поднялся на палубу, окинул взглядом порт. Прогрессо жил своей суетливой жизнью: пароходы, баркасы, крики торговок, звон монет, запах рыбы, соли и дешёвого рома. Идеальное место, чтобы затеряться.

— Педро, Пончо, — позвал я, и они подошли, хмурые, но готовые ко всему. — Мы расстаёмся здесь. Вы следуете к асьенде Чоколь, а я еду дальше.

Педро нахмурился.

— Без тебя?

— Да, как и договаривались, — подтвердил я. — Скажете арендаторам и управляющим, что я вернусь, и проверю каждого. Они должны привести дела в порядок, объясниться по каждой потраченной монете и подготовить отчёт. Передайте всем, что хозяин настроен серьезно, и за беспредел ждет кара. Припугните, но не перегибайте. Главное, чтобы они перестали думать, что асьенда бесхозная. Если начнут сомневаться, скажите, что я прислал вас вперёд, а сам задержался в Мериде по делам. Пусть думают, что я уже рядом, а я приеду, как смогу, может, через месяц или через два, а может и через полгода, пусть гадают.