В Пологах нас приютили, дали сыну валенки. Есть на свете много хороших людей. Прошли Синельниково и добрались до Игрени. Там нас остановил немец, тщедушный, с красными глазами. Он выворачивал у проходивших мешки и забирал, что хотел. Если кто-нибудь ему не нравился, он кричал: «Юде» и убивал на месте. Нам снова повезло: мы проскользнули. В Игрени, дождавшись темноты, мы прошли к родным мужа. Меня сразу спрятали, а соседям сказали, что вернулся муж с сыном. В Игрени еще были евреи, но через три дня их увезли в колонию для душевнобольных. Я ушла на Амур, к тетке мужа, нас ласково приняли. Но несколько дней спустя стали искать евреев и там. Муж ночью перенес меня в мешке через Днепр на окраину Днепропетровска, к своим родственникам. Там я прожила зиму. Я ни с кем не встречалась, а если кто-нибудь приходил, пряталась в погребе или под кроватью. Пошли слухи, что наши приближаются. Тогда муж снова тайно перетащил меня на Амур. Потом мы пошли в Игрень.

В доме родителей мужа поселились немцы. Я жила рядом с ними, я слышала их смех, топот сапог и ждала смерти. Пришла весна, но я ее не видела. Наконец немцы выехали из дому. Я надела костюмчик сына, он мне был как раз впору, и вышла в сад, но после долгого заточения не выдержала – лишилась чувств.

Иногда муж, прикладывая ухо к земле, говорил мне, что слышит стрельбу дальнобойных пушек, тогда подымалась надежда. А в Игреневке искали спасшихся от расстрела евреев. Пришли к родителям мужа. Меня спрятали в кровать, под перину. А в другой раз – ночью постучали. Мы решили, что это немцы. Муж покрыл меня периной и сам лег на перину, сказал, что его снимут только мертвым. А выяснилось, что это пришли за медицинской помощью к сестре мужа, она врач. Начались повальные обыски. Немцы объявили, что за укрывательство евреев – смертная казнь. Тогда я решила покончить с собой. Я попросила у сестры мужа морфий, сказала ей, что это на тот случай, если попаду в руки немцев, а потом приняла яд, но приняла слишком небольшую дозу, помучилась и осталась жива.

Мать мужа отвезла меня снова в город. Надежды на спасение было мало: фронт был под Сталинградом. Тетка мужа приняла меня тепло, она очень хороший человек, кроме меня, она спасла дочку инженера Гольдштейна и еще одного еврея. Я просидела несколько месяцев на чердаке. Потом приехал муж и увез меня на станцию Долгинцево. Там я работала – шила, считалась я полькой.

Ненависть к немцам у крестьян росла, угоняли многих в Германию. Пошли слухи, что наши приближаются. И вот я действительно услышала стрельбу дальнобойных, никогда в жизни я не слышала такой прекрасной музыки! А немцы забирали мужчин, угоняли на запад. Муж вырыл под полом яму, мы выносили землю ночью. В этой яме он просидел два с половиной месяца. 22 февраля Красная Армия освободила Долгинцево. Я не могу описать, что со мной было, когда я увидела первого красноармейца!

На следующий день мы поехали в Днепропетровск. Там я узнала, что фашисты убили всех моих родных. Мой муж умер два дня спустя, он так ждал освобождения, а прожил на советской земле всего два дня. Я осталась с сынишкой.

[413]

В Староженце Черновицкой области до войны проживало свыше трехсот еврейских семейств[414]: это были в большинстве ремесленники, рабочие и служащие местных предприятий. Захватив город, немецко-румынские фашисты принялись выселять евреев в Транснистрию, где были созданы специальные гетто.

На третьей неделе своего владычества захватчики издали приказ, предписывавший всему еврейскому населению в определенное время явиться на Вокзальную площадь, взяв с собой лишь самое необходимое. За нарушение приказа угрожала смерть.

К этому времени в Буковине накопилось много беженцев из Германии, Чехословакии, Австрии и других мест. Они знали, что означают эти «специальные гетто». Знали об этом и буковинские евреи, но выхода не было. Румынская «сигуранца» (охранка) под руководством гестаповских инструкторов оцепила еврейские кварталы и выгоняла всех жителей-евреев из квартир. Все дворники были вызваны в гестапо. Их предупредили, что если в каком-нибудь доме будет найден скрывающийся еврей, дворник будет расстрелян вместе с ним.

Евреи заполнили Вокзальную площадь. Три недели держали их здесь под открытым небом в ожидании эшелона. Полторы тысячи душ – женщин с грудными младенцами, стариков, детей валялись на сырой земле. Многие от стужи, сырости и голода умерли тут же на площади. Некоторым удалось бежать, и они ушли в лес.

Лесной сторож Степан Бурлеку и его две невестки, жившие вблизи вокзала, при содействии агронома Паскарану спасли большую группу евреев. Они скрывали их некоторое время в лесу и наконец, переодев их в крестьянскую одежду, послали на работу – в лес, в поле.

Бурлеку и Паскарану спасли учителя музыки Гехта с женой и ребенком; портного Гайзера с женой и двумя дочерьми; мастера мыловаренного завода Готлиба с малолетней дочкой (жена его умерла на Вокзальной площади); инженера Бехлера, жену которого расстреляли за попытку бежать с Вокзальной площади; учителя Финдера и его двух мальчиков, рабочих кожевенного и мыловаренного заводов – Соломона Неймана, Давида Рубингера, Моисея Рознера, Якова Зингера и Ариэля Курцмана.

Кроме всех этих, остались в живых еще отдельные еврейские семьи, осмелившиеся, невзирая на угрозы смертной казни, не явиться на Вокзальную площадь и скрывавшиеся у своих соседей-молдаван.

Дворники Геку Лупеску, Николай Перану и Ян Бружа спасли адвоката Бислингера с семьей, директора реального училища доктора Велта, аптекаря Рибайзена и бухгалтера городского банка Кантаровича.

[415]

Я, Воловцева Александра Яковлевна, медсестра 1-й инфекционной больницы, проживаю с матерью Сандул Марией Антоновной по Комсомольской улице, д. № 13.

Во время вражеской оккупации мы были арестованы 1 августа 1942 года за укрывательство у себя в квартире еврея Заксмана Александра Борисовича, бывшего секретаря комсомола Одесского трамвайного треста.

А. Заксман был обнаружен за платяным шкафом во время обыска агентом полиции 4-го района Червинским, проживающим по ул. Баранова, № 9 (где проживал и до вражеской оккупации).

На мой вопрос, заданный агенту Червинскому, что он ищет, он ответил: «У вас скрываются партизаны, оружие, приемник».

Вместо всего этого он нашел у нас еврея.

Несмотря на наши мольбы пощадить нас (мы обещали, что Заксман уйдет от нас), Червинский был неумолим, приставив к нам охрану из двух агентов, бывших с ним, пошел в полицию заявить о своем открытии, а также произвести тщательный обыск, так как он подозревал здесь вооруженную засаду. Двое агентов, приставленных к нам, очевидно, боясь оставаться в квартире, вышли во двор.

Я этим воспользовалась и запрятала Заксмана в отверстие, сделанное высоко в наружной стене нашей квартиры, эта стена выходила в темный коридор.

Через ¾ часа к дому подъехала грузовая машина с отрядом полиции, обыскали нашу квартиру и весь дом – не найдя никого и ничего, меня и мать на машине повезли в полицию. Отвели в подвал, где сидели арестованные. Через два часа вызвали нас на допрос. Набросились на меня с кулаками и площадной руганью: «Куда жида девала? Мы тебе покажем, как жидов прятать, ты будешь там, где все жиды». Я приготовилась ко всему, ко всяким пыткам вплоть до электрического стула, на котором так любили пытать озверелые палачи, особенно евреев, которые, спасаясь от фашистской расправы, отрекались от своей нации.