Когда прошло некоторое время, когда надежды на легальную жизнь не было, надежда на то, что скоро придет нам освобождение Красной Армией, также не была близка, стоял вопрос у нас о том, что мы втроем – я, мой сын Игорь и муж – покончим жизнь самоубийством через повешение. Вопрос только стоял, как технически это провести: повесить ли сначала ребенка, а потом самим, и кому последнему. Муж говорил это вполне серьезно и продуманно. Он чувствовал себя виновным в том, что мы не эвакуировались, и поэтому жертвовал и своей жизнью.

Я же, обладая большей силой воли, нежели муж, настаивала, что если вопрос стоит о жизни Игоря, надо еще бороться, и мы остались живы и снова боролись. Дворник ставил вопрос о жизни Игоря, ведь мать его еврейка была (я не существовала), и надо его сдать немцам. Родные же мужа доказывали всякой правдой и неправдой, что Игорь крещен, и спасли его. Ребенку дома внушили, что матери у него нет, что она уехала. Каждый во дворе старался застать его врасплох, и вдруг спросят: «А где твоя мама?» Слово «мама» ему было запрещено произносить вне квартиры, а дома тихонько, чтобы никто не слыхал. Он спрашивал меня: «Мама, скажи, что такое еврейка, жидовка, и почему Борю и Марика (дети моей сестры) убили немцы». Но он без особых пояснений почувствовал, что это такое. Во дворе дети дворника называли его жидом, и он выходил только со старшими на улицу. Он все время ждал Красную Армию, которая принесет волю, и он сможет громко произнести «мама» и идти с ней вместе.

Я жила, но это была горькая жизнь, безнадежная, меня губило одиночество, несмотря на то, что был муж. Я должна была сознавать, что живое все имеет право на жизнь, но я, как видно, плохо это сознавала. Я была для жизни погребена, но сама-то я была жива. И вот получилось так, что муж жил, он имел право жить и, как все живое, должен был пользоваться жизнью. Я же не в состоянии была подняться выше всего обыденного и не реагировать на окружающее. И я больно реагировала, и жизнь стала адом. Я старалась загружать себя разной домашней работой, той, которой я никогда не делала, но все равно оставалась много времени свободной. Я спала скверно и очень мало. Я боялась заснуть. Смерть близких и окружающих меня постоянно преследовала, особенно дети. Я считаю себя косвенно виновной в их смерти. Если б меня не было в городе, то они никогда бы в Киеве не остались.

Я читала много, но книг негде было взять, и я ужасно страдала от этого. В свободное время, когда мне нечего было абсолютно делать и читать нечего было, я не находила места, куда от себя спрятаться (часто никого не было дома, уходили и запирали квартиру). Я подходила к печке кафельной в маленькой комнатке и стучалась головой об нее, чтобы заглушить внутреннюю боль, ведь кричать нельзя было! Казалось, от физической боли легче. Сколько раз я подходила к этой самой печке, где висела по ней веревочная лестница, по которой я взбиралась в случае облавы на самый верх, под потолком там было сделано углубление, и я там сворачивалась в комочек, лестница убиралась наверх, и было желание покончить эту бессмысленную жизнь. Но Игорь… Я заставляла себя силой воли черпать надежду и снова жить.

Мысль о том, что Игорь вырастет и будет смотреть на жизнь людей, как многие во время оккупации и вообще, меня останавливала и заставляла жить. Я хочу воспитать его так, чтобы для него все люди были одинаковы и не было различия и отличия.

Единственный человек из внешнего мира меня посещал во время моей невольной тюрьмы, муж моей приятельницы (и она редко приходила). Он меня снабжал книгами. Когда он приходил, я только тогда хорошо понимала ощущение узников, когда к ним в камеру заглядывало пятно солнца. Я дышала воздухом по ту сторону мира, который он приносил, мы судили и рядили успехи Красной Армии по прессе немецкой. Что советская власть будет, что Красная Армия придет, я не теряла надежды, но что я этого дождусь, я не надеялась никогда. Слишком было тяжело.

Но я дождалась. За полтора месяца до прихода Красной Армии немец выгнал всех из своих жилищ. Подол был объявлен запрещенной зоной, и родные мужа должны были уйти. Мы ушли последней семьей со двора. Когда я вышла на улицу, мне казалось, что воздух валит меня с ног, такая сила движения его была. Мы жили на окраине полтора месяца, прятались в яме. (Продолжение пришлю по почте)[9].

Врачи

1. Заливанский – уролог

2. Гимельфарб Исаак – гинеколог

3. Радбиль – венеролог

4. Маркович – гинеколог

5. Салтанов – невропатолог

6. Райхер – венеролог

7. Рабинович Семен – хирург

8. Ротенберг (проф.) – ларинголог

9. Иоселевич Давид – эпидемиолог

10. Френкель (проф.) – ларинголог

11. Звоницкий – терапевт

12. Айзин Сигизмунд – терапевт

13. Боярский Семен – физиотерапевт

14. Таберовский – терапевт

15. Боскис (доктор медицины) – стоматолог

16. Шапиро Николай (проф.) – стоматолог

17. Могилянский – стоматолог

18. Беренштейн – стоматолог

19. Кодинский – стоматолог

20. Шморгинский – стоматолог

21. Майдан – стоматолог

22. Плинер – стоматолог

23. Товбин – хирург

24. Дукельский Владимир – педиатр

25. Вайсбрейт Аркадий – терапевт

26. Рыбаков Семен – туберкулезник

27. Шейнис-Рыбакова Софья – стоматолог

28. Беньяш Мойсей (проф.) – бактериолог

29. Вайсблат Арон – стоматолог

30. Скловский Григорий – педиатр

31. Митницкий Давид (доц.) – невропатолог

32. Турок – терапевт

33. Каплинская Екатерина – терапевт

34. Подгаец Сарра – невропатолог

35. Дольберг – терапевт

36. Каневский Лев – терапевт

37. Дейч Яков – терапевт

38. Рабинович – инфекционист

39. Бурштейн Лидия – стоматолог

40. Черкасский – терапевт

41. Рейдерман Исаак – педиатр

42. Шампанер (женщина) – терапевт

43. Ихельзон – терапевт

44. Гимельфарб – терапевт (зав. Киевским горздравом)

Юристы

1. Бабат

2. Лейтман

3. Коган Я.

4. Коган Е.

5. Шах

6. Циперович

7. Горенштейн

8. Цейтлин

Инженеры

1. Горенштейн

2. Левин

3. Полонский (проф. Индустриального ин-та)

Разные

1. Левит – композитор

2. Беренштейн Софья – библиотекарь

3. Вольман Рахиль – педагог

4. Сатановский – пианист (с семьей в 14 человек)

Все погибли со своими семьями.

[11]

Тов. Гитерман Феликс (Ефим) Зиновьевич родился в 1906 году. По профессии он художник-декоратор. Он, между прочим, занимался оформлением зданий по улице Крещатик, по улице Свердлова[12] и др.

С начала войны с немцами тов. Гитерман принимал участие в оборонных работах Ленинского райисполкома. Жена его, украинка, Гусак Людмила Филипповна, родилась в 1906 году, у них двое детей: дочка Лариса – 1932 года рождения и мальчик Олег, рождения 1940 года. Мальчик в начале войны заболел, что помешало семье тов. Гитермана эвакуироваться. Сам же тов. Феликс Гитерман выехал 16 сентября 1941 года из Киева на машине вместе с группой других работников Ленинского райисполкома. Немцы стояли тогда уже весьма близко, и все дороги из Киева находились под непрерывным обстрелом вражеской авиации. Пробраться из города можно было только ночью, и притом – с большими трудностями.