Из бараков через широкие щели выглядывали жены, сестры и матери, ломали руки, умоляли, падали в обморок, а палачи… смеялись. Одна из женщин, захваченная в круг охраны, не выдержала и пала полумертвая, тогда другая, в руках которой еще находились собранные для палачей драгоценности, умоляла охранников выпустить ее, чтобы она могла принести воды для спасения изнемогавшей, но охранники не выпустили. «Пусть сдохнет жидовка», – сказал комендант Платакис и не выпустил. Тогда одна вырвалась насилу из барака, прорвала цепь охраны и принесла воды. Эта пляска продолжалась целых три часа. Когда только все уже изнемогли, не могли дальше держаться на ногах и были избиты и окровавлены – их выпустили…
Измученные, избитые, с лицами, искривленными от мук и побоев, мужчины вернулись домой в бараки. Без сил и пристыженные, не вымолвили ни слова, не вздыхали даже и легли прямо на нары (слова Векслер, жены директора Народного банка в Тельшяй). Тогда они лишились совершенно воли. Им было все равно, лишь бы кончилось, чем скорее.
И конец наступил очень скоро. Той же ночью (приблизительно 20–21 июля) тридцать три человека, большей частью молодые в возрасте двадцати-двадцати пяти лет, между ними один из учителей ешибота[324] раби Авнер, были вывезены из бараков и больше не вернулись. Их крики и стоны были слышны всю ночь. Как передали люди, находившиеся в бараках, близких к месту экзекуции, и как хвастали сами палачи, между ними братья Инзулевичи[325], их мучили всю ночь. Их связали и головы их опускали под воду озера и выбирали их оттуда полузадушенных, оживляли и опять окунали. Попеременно палачи били их прикладами по головам и до тех пор мучили, пока все не испустили свои души. Их тела первыми заполнили ямы…
Назавтра рано утром в бараки ворвались палачи и закричали: «Раввины и полураввины (Тельшяй был центром раввинских семинарий) пусть выйдут!» Потом вызвали по баракам всех мужчин, выстроили на площади перед бараками и группами в пятнадцать-двадцать человек выводили их в близлежащую рощицу, где были вырыты раньше ямы и откуда слышались выстрелы автоматов. Эта резня продолжалась весь вторник до четырех часов. Вдруг разыгралась буря, и палачи захотели уйти домой. Они настолько не стеснялись, что последнюю группу они отослали из ямы обратно в бараки. Те же жертвы были выбраны назавтра в среду, они уже знали и пошли на верную смерть. Был один адвокат Абрамович, которого теща и жена могли и хотели спасти, но он ничего не предпринял, говоря, что желает быть там, где будут и другие евреи.
(Я спросил опрошенных, чем можно объяснить такую пассивность со стороны жертв Рейняй, и те на это мне ответили, что несчастье постигло всех так неожиданно, что ничего не успели предпринять, и, помимо того, никто не вообразил, что немцы, хотя бы и гитлеровцы, способны убивать женщин и детей, и они утешались надеждой, что смертью они спасут жен и детей. В случае сопротивления или массового бегства они боялись за жизнь своих жен и детей. – Л. Е.)
Были и единичные случаи сопротивления. Когда вывели на расстрел врача из Ретово[326] доктора Закса, его жена никак не давала ему уйти самому и пошла с ним вместе со своим грудным ребенком. Палачи ее гнали обратно, но она не давалась, билась, ругала палачей самыми жестокими ругательствами. Палачам наконец надоело возиться с несчастной женщиной, и они сделали ей одолжение и застрелили ее и ребенка.
Ицхак Блох просил разрешить ему сказать перед смертью пару слов[327]. Палачи ему разрешили. Он встал и сказал: «Теперь вы проливаете нашу невинную кровь. Настанет же время, когда ваша собачья кровь обрызгает мостовую». Его прибили прикладами.
Каждую группу застреленных засыпали тонким слоем песка, и на них стреляли другую партию. Были многие случаи, когда засыпали раненых полуживых людей. Об одном таком случае рассказывают следующее. Лейбзон из Лауково был вместе с группой других подвезен к яме, и там его заставили засыпать только что застреленных. Когда он начал засыпать, он громко расплакался, из ямы он услышал голоса своих детей, которых вывели предыдущей партией: «Отец! Не засыпай нас! Мы еще живы!..»
Эта резня продолжалась во вторник, среду и четверг. Были истреблены около пяти тысяч мужчин из Тельшяй и окрестных местечек[328]. Земля над ямами все время колыхалась, ибо там было много заживо похороненных. Целую неделю после этого кровь била из ям фонтаном.
Несколько дней после этого избиения жизнь в лагере как бы замерла.
Все оставшиеся в живых женщины и даже дети потеряли интерес к жизни. Никто не выходил из лагеря за пищей, никто даже не принимал пищи из рук палачей. Перестали даже заботиться о маленьких детях. Единственное желание каждой было – вырваться как-нибудь из лагеря и украдкой подходить к тому ужасному месту, где погибли дорогие люди, и с ужасом следить за фонтаном крови, искать среди оставшегося платья и обуви какую-либо вещь от дорогого человека и чувствовать под собою колыхавшуюся землю (слова Векслер).
Через семь дней после резни все оставшиеся в живых были переведены в новый лагерь Геруляй. В Геруляй было еще грязнее, чем в Рейняй. Вшивость была там невозможная; вши были везде: в платьях, на стенах и даже в кустах около реки. Пища была там плохая. Работы давались непосильные – в полях и в лесу.
Ужасны были ночи. Изнеможенные женщины галлюцинировали, перед их измученным взором весь барак был полон привидений погибших. Ужас прожитого еще увеличивался издевательствами охранников, которые угрожали, стреляли. Для большего террора сами палачи распространяли слухи о скорой ликвидации нового лагеря, определяли даже сроки этой ликвидации. Говорили об отделении детей от своих матерей, о новой акции истребления. И каждый раз испуганные женщины посылали делегации в город просить помощь. Бывали у местного епископа католической церкви Стаугаутиса, у начальника уезда Романаускаса, у других хороших знакомых. Но никто не мог оказать помощь. Епископ несколько раз выступал против палачей в кафедральном костеле. Другие выражали соболезнование, но из всего этого, конечно, ничего не вышло. Иные, как Романаускас, еще напугивали делегацию, больше спасения не было.
А слухи о ликвидации лагеря делались все упорнее. Помимо всего этого, в лагере свирепствовали разные эпидемии – тиф, дифтерит и другие. Большая часть маленьких детей погибла от них, ибо не было ни врачей, ни медикаментов, а которые дети посылались в местную больницу, тоже погибали вследствие плохого ухода. Приблизительно через семь недель после того, как лагерь был создан, к лагерю подъехали две машины, полные вооруженных бандитов, и окружили лагерь усиленной охраной. Всю ночь комендант Платакис со своими бандитами пировали. Ночью он пригласил к себе представительниц лагеря – Яжгур, Блох и Фридман и потребовал в виде откупа от назначенной «акции» последних драгоценностей лагеря. Испуганные женщины шли по баракам и собирали последние остатки от всего лагеря, говоря, что этим лагерь откупится от готовящейся резни. В два часа ночи представительницы внесли коменданту последнюю контрибуцию и застали коменданта и его сообщников в самом пьяном виде. Комендант соизволил принять принесенные деньги и драгоценности – около тридцати тысяч рублей и несколько десятков обручальных колец – и обещался пощадить лагерь.
Но рано утром бандиты ворвались в лагерь, разбудили всех и приказали выходить на площадь лагеря, говоря, что лагерь должен подготовиться к эвакуации. Посоветовали брать с собой только хорошие вещи и вынести их на площадь. И действительно, на площади стояли подводы согнанных туда крестьян. Все оделись, собрали свои последние пожитки и вышли на двор. Их сразу бандиты окружили плотно сомкнутой цепью и приказали сесть на землю. Началась сортировка: молодых женщин в возрасте до тридцати лет и девочек приблизительно ставили вправо, других, старых женщин и мальчиков без различия возраста – влево.
