Квартирка тети Елены сияла свежестью и чистотой. На кухне блестели кастрюли, в столовой – буфет и стол, в гостиной – рояль и окна, на которых самодовольно чирикали чинные канарейки.

Тетя Елена сияла от сознания, что она умеет жить и воспитывать. Племянники попали в плен к тете Елене, когда были еще очень малы, – после смерти матери. Тетка Елена никогда не была замужем. Поэтому она перенесла на Эрика и Карла всю материнскую строгость без материнской нежности.

Характером братья были различны, как морковь и стреляющий огурец. Карл был скрытен и молчалив. В нем спал мятежник против дома и теткиных законов. Эрик покорен и разговорчив.

Больше всего на свете тетка не любила революции.

– В революции нет ничего хорошего, – говорила она Эрику, – революция – это сплошной беспорядок. Дети не ходят в школу, прислуга становится дерзкой, и всем не хватает хлеба. Потом убивают очень много людей. Я надеюсь, что ты никогда не будешь принимать участия в революции.

– Что вы только могли подумать, тетя, – отвечал Эрик. Он был послушным до конца для своих 15 лет. Он хорошо усвоил теткины законы: не сидеть, когда старшие стоят, на все отвечать почтительно и думать, что тетя все знает и все может.

В нем не было ни капли того мятежа, который переполнял Карла. И вдруг Карл совершил худшее, что мог в глазах тетки. Он стал революционером. Это случилось так.

Однажды вечером тетка дожидалась его, стуча пальцами по столу. Она сердилась. Был уже поздний час. Прислуга убрала ужин со стола.

Эрик пошел спать, а Карла все не было.

Потом раздался не столько смущенный, сколько скорый звонок.

Тетка встала в дверях, чтобы грешник, опоздавший к ужину, почувствовал свой ужас во весь рост. Но из темноты на нее смотрели большие, лукавые, смеющиеся глаза, ничуть не испуганные.

– Где ты был? – тихо спросила тетка Елена.

– Вам это очень интересно знать, тетя? – спросил племянник.

– Очень… – едва шевеля губами от негодования, сказала тетя.

– Я был в Смольном.

Тетя тихо зашаталась и села в кресло. У нее была еще одна надежда.

– Тебя забрали на улице?

– Нет, я пошел сам туда – к Троцкому. Меня не пустили к нему. Он очень занят. Меня спросили, что я хочу. Я сказал, что знаю три языка, что мне 17 лет и я хочу работать с большевиками. Меня обещали завтра послать на работу. Вот и все.

Это был бунт большими буквами. Тетка подавилась словами и отступила из комнаты. Мятежник сел к столу и стал пить холодный чай.

На другой день тетка позвала Эрика и посадила его против себя.

– У тебя был брат – у тебя больше нет брата, – тут она заплакала. – Он пошел в большевики. Он теперь может все, может убить меня, тебя…

– Ну, что вы, тетя, что я не знаю Карла, – пробормотал Эрик, и тетка поняла, что сказала лишнее.

– Ты не знаешь его; погляди на меня, Эрик, погляди пристальней, от всей души.

Эрик повиновался. Он так выпучил глаза, что они стали похожими на стеклянные шары. Вся круглая и ясная душа Эрика вылезла на лоб. Тетя успокоилась.

– Дай мне слово, дай мне слово, дитя мое, что ты никогда не пойдешь в Смольный…

Эрик дал слово.

Потом Карл уехал в Москву. От него пришло маленькое прощальное письмо. Больше о нем тетя не слыхала ничего.

Она стала теперь редко выпускать Эрика на улицу и следила за каждым его шагом. Она дала ему читать «Историю Парижской Коммуны».

– Прочти, какие это ужасы. Что не поймешь – спроси у меня.

Эрику книга понравилась. Он все понял. Он даже признался в этом тетке. Он даже многих запомнил: храбреца Домбровского, строгого Варлена и Делеклюза, пошедшего навстречу смерти, как на прогулку.

– Но это все фантазия, дитя мое, – объяснила тетка, – злые фантазии…

– Не знаю, тетя, – невпопад сказал он и отпросился прогуляться.

Тетка кричала ему вслед: – Ради Бога не связывайся только с уличными мальчишками. Они все задиры и воры и все большевики…

Эрик шел по улицам. Стояла ровная осень. Клены в садах были раскрашены в желтое и красное. Песок хрустел под ногами. Лужи металлически светились. Эрик не был таким мятежником, как Карл, но о многом он думал по-своему. Он был сильным для своих лет подростком, потому что много занимался гимнастикой и спортом.

Теперь он шел и думал о Карле. Карл внес беспорядок в его душу. Оказывается, кроме теткиной правды, есть еще другая, еще более сильная. Она управляет сейчас всеми этими людьми, что бегут перед Эриком по улицам. Они все большевики – но почему?

– Это злая фантазия, – говорит ему тетя. Нет, это не просто злая фантазия: он знал брата. Брат был храбр и честен всегда, но никогда не обладал фантазией. Он не прочел ни одного романа с приключениями. Он занимался химией и любил ее очень. И все же он ушел и от химии, и от тетки, и от Эрика. Почему?

Тут он остановился у решетки одного дома в удивлении и негодовании.

Хорошо одетый малыш играл в железную дорогу. Это была замечательная железная дорога. Рельсы начинались от подъезда дома и трижды огибали клумбу цветника. Станция блестела синей и красной краской. В вагонах сидели опрятные тряпичные куклы, семафор действовал вовремя, над рельсами у станции висел решетчатый мост. Это была хитрая заграничная игрушка.

Тут из-за стенки вышел скрывавшийся там мальчик – тот уличный страшный мальчик, от которого так предостерегала его тетя, и, спокойно отодвинув малыша, стал забирать под мышки вагоны и рельсы.

Эрик налетел на него, как воробей на корку. Он тряс мальчишку за плечи, со всей силы крича: не стыдно тебе, не стыдно тебе. Тогда мальчишка бросил наземь свою добычу и ударил Эрика.

Эрик отступил, прыгнул, и драка разразилась с неизбежностью вихря. Мальчишка был ростом с Эрика и зол от неудавшегося покушения. Но Эрик знал систему ударов. На беспорядочные тумаки противника он отвечал крепкими затрещинами в самые чувствительные места. Наконец, мальчишка вышел из битвы, отбежал к стенке и стал, тяжело дыша. Эрик глядел на него с любопытством и вытирал кровь с расшибленной губы.

– Тебе что за дело? – бурчал мальчишка. – Откуда сорвался…

– А зачем ты у него вагоны отнял?

Так начался их разговор.

– А тебе жалко? У него вон их сколько. Я хотел несколько штук сестренке снести – она и не видала никогда таких, а ты драться. Сказал бы – твои, – я бы не брал. И дерешься ты не по-нашенски. Жульничаешь, когда дерешься…

Эрик вспыхнул.

– Дурак, – сказал он, – я не жулил, я дрался по правилам. Меня учили драться, – тут он остановился, видя, что сказал глупость.

– Тебя учили драться? – спросил мальчишка, – кто же тебя учил? Разве есть такая школа?

Эрику вдруг захотелось ближе узнать этого растрепанного мальчишку.

Он подошел к нему вплотную и неловко протянул ему руку.

– Ну, ладно. Плюнь на вагоны. Это злые фантазии, – сказал он, вспомнив теткины слова. – Зачем девчонке вагоны? А тебя я, хочешь, научу так же драться, хочешь?

Это было сказано тоном заговорщика.

– Хочу, – согласился мальчишка, – если не долго учиться. Я учиться не ловок. А как тебя звать?

– Меня Эриком, а тебя?

– Да зови меня Димкой. Меня все так зовут. Я бы тебе не простил, – я, брат, боевой, – но уж так и быть. Только ты научи.

Они условились, что встретятся у Народного Дома на другой день. Когда Эрик повернул за угол, Димка все же засунул в карман 3 куклы из числа пассажиров и, хлопнув по плечу малыша, – ну, ну, не реви, хватит тебе добра – ушел.

В этот вечер тетка говорила со своей старой знакомой, такой же старой девой. Эрик сидел в углу и переводил Шиллера.

– Как хорошо, что у моего Эрика нет этих грубых уличных товарищей, – сказала она, смотря в его сторону, – зато Карл, этот Карл, – нет, я не могу вспомнить.

Она прослезилась.

– Ничего, – сказала ее приятельница. – Эрик станет вашим утешением…

Эрик взял книгу и вышел из комнаты. Уши его горели, как после драки. Он начинал все больше понимать брата Карла[8].