Димка секунду всматривался в спящего. Димкина спина еще помнила удар. Он открыл шкаф, и перед ним в мутной полутьме забелел мешок с замечательной мукой. Тогда он приподнялся и изо всей силы ударил в мешок ножом и дернул нож книзу. Белой лентой упала на латыша мука, просыпалась на живот, завалилась за рубаху, ослепила глаза. Он вскочил, ничего не понимая. Протянутая рука ударилась о раскрытую дверцу. Мука все сыпалась. Чем яростнее потрясал он шкаф, тем сильнее лились белые мягкие потоки. Латыш думал, что это он видит во сне. Но, вглядевшись, он вскочил с постели и побежал в соседнюю комнату.
Кое-кто из солдат проснулся, приподнялся на локтях, и грохот дружного хохота опрокинул латыша. Перед солдатами стояла такая дикая и смешная фигура, залепленная белым, махавшая в воздухе руками, что нельзя было не смеяться.
Латыш невероятно обругался и захлопнул дверь. Он стал одеваться, злобно торопясь. Он вытаскивал, одеваясь, ножи из стола и пробовал их лезвия. Все они казались ему недостаточно острыми. Потом он шмыгнул во двор.
Когда Степанов вышел на двор, умылся снегом и сунул руку в карман за платком, он нащупал записку. На листе, вырванном из его же полевой книжки, значилось:
«Я буду вас ждать у той же тропинки, Димка, а то он меня теперь убьет».
Степанов усмехнулся. Мальчишка ему нравился. Когда все лошади были поседланы, он сказал солдату со шрамом:
– Мальчишку мы увезем с собой – молчи в тряпку пока – вдвоем в седле сладишь как-нибудь?
– Сладим, а то нет, – отвечал солдат, – дошлый жук какой, а…
Отряд выехал за ворота. Лай собак и рев латыша и плач его жены долго слышался в отдалении.
Из-за той же самой мачтовой сосны, как и вчера, вышел Димка. Теперь он был не один. Он вел в поводу рослую, темную лошадь. Вместо седла на ней красовался вчетверо сложенный половик. Он вскочил на лошадь и повис на животе, подобрался и сел верхом.
– Вот и я, – сказал Димка.
– Где лошадь-то спер? – загалдели солдаты.
– Чего с ней делать будешь?
– Я-то? А вам какое дело? Я теперь с вами. Я тоже большевик, – он пустил в ход последнее объяснение.
Солдаты глядели вопросительно на Степанова.
– Пусть покатается, – сказал тот, – только слезь-ка. Переседлать надо. Этаким студентом далеко не уедешь. Дай-ка я тебе справлю! И он сам переседлал ему лошадь, пожертвовав своим потником и несколькими ремнями.
– А ты знаешь, куда мы едем-то?
– Куда?
– Домой.
– Правильно, – смеялись солдаты.
III.
Они ехали уже несколько дней по людным местам. Им встречались помещичьи усадьбы с выбитыми стеклами, со сломанными гипсовыми оленями в парках, с порванными книгами, лежавшими грудами на погасших кострах, ибо здесь проходила отступавшая армия.
Им встречались чистенькие домики крестьян с каменными сараями, в них зимовали сельские машины, им попадались срубленные рощи, каждый пень которых был занумерован, иногда по дороге шли беженцы в одиночку, иногда – целыми обозами.
Димка ехал теперь рядом со Степановым. Ему раздобыли в одном обозе седло, и он был одет в шинель, перетянутую солдатским поясом и подрезанную. Он просил и винтовку, но Степанов не дал.
– Тяжела еще – погоди подрастешь, а так еще себя прострелишь…
Они ехали и разговаривали:
– А батька есть у тебя?
– Батьки нету. Помер батька. А мать – прачка. Стирать ходит. Сестренка есть. В городской школе. 10 лет ей. А ты большевик вправду?
– Большевик.
– А что мы делать будем? Драться?
– Драться. Наши в Питере верх взяли – мы им на помощь идем. Чтоб больше войны не было никакой – ни с турком, ни с немцем, ни с кем.
Димка понимал туго.
– А много вас – большевиков?
– Здесь не так чтобы. А в Питере, в Москве – тьма. И тебя научим…
– А что такое большевик – солдат?
– Дурень, всякий большевик, кто по-нашему думает, – немудрыми словами пробовал объяснить Димке Степанов. – Во-первых – чтобы мир был у всех, чтобы хозяев ни у кого над душой не стояло, чтобы всем жилось свободно…
– Вот это здорово, – согласился Димка, – а то все работай, куда ни иди, все работай, иначе жрать не дают.
– Так и тогда работать придется – для себя только. Тебя Струнке за что кормил – даром?
– Как даром? Я ему в 5 часов вставал и свиней кормил, и коров кормил, и дрова таскал, и двор убирал, и комнаты мел, и все… Он дерется только, чорт лесной…
Спина у Димки зачесалась при этих словах.
Степанов хотел ему что-то ответить, но тут из соседней рощи раздались крики, побежали выстрел за выстрелом – пули провизжали над головами отряда.
Люди схватились за винтовки. По дороге, спотыкаясь, спешили латыши и русские и кричали: вацеши, вацеши, немцы – спасайся…
– Откуда здесь немцы? – подумал Степанов. По его знаку солдаты спешились и залегли в кусты. Паника вокруг продолжалась. Простучала лошадь с телегой без кучера, несколько испуганных женщин промчались галопом, из рощи показался солдат, бежавший запыхаясь, таща на спине большой и тяжелый мешок. Он спотыкался, ежеминутно теряя равновесие и все же не расставаясь с мешком.
Пальба прекратилась. Солдат с рябым, потным лицом и сивой бородкой поравнялся с кустами, где залегли кавалеристы.
– Брось мешок-то, Дурова голова, – закричал Степанов.
– Бежать легче ведь без мешка-то…
Солдат остановился, снял мешок, отдышался и вытряхнул из мешка на снег большие стенные часы. Несмотря на неудобное положение, часы еще шли. Какое-то кряхтение сопровождало стрелки, но стрелки ползли.
Его обступили солдаты.
– Ишь, позарился, – говорили они, – больно жаден ты видно…
– Это верное слово, – отвечал беглец, – жадны мы немного. Очень уж вещь фартовая – зачем пропадать…
– Да куда же ты с ней денешься? Ведь в свою губернию не донесешь. Три месяца, поди, бежать надо.
– Это верно. Зачем в губернию? На рынок можно. Солдаты захохотали.
– Немцы там, что ли, были?
– Какие немцы? Зачем немцы? Это товарищи по мне палили. Жалко, что я вот унес вещь хорошую. Да обсчитался – до места, вижу, теперь никак не донести…
– Ну и ну! – вмешался Степанов. – Бить тебя надо, балда…
– Не балда я, – серьезно отвечал солдат. – Козел – наша фамилия. А что жаден я – так мы Козлы все жадные с измалетства. А часы хорошие…
Он посмотрел на них и вдруг ударил ногой. Часы задребезжали умоляюще. Он ударил еще раз. Часы развалились.
– Чего ты – ополоумел?
– Да чтоб никому не оставить. А то что: я тащил, а другой пользоваться будет.
Степанов выругался.
Солдаты уже сели на коней.
К вечеру они пришли в большое, занятое пехотой имение.
Лай собак, звон оружия, дым кухонь, нестройный крик висел по обе стороны дороги.
IV.
Димка родился в большом городе. Его с детства окружали четыре высоких стены. Стены становились ему на дороге, куда бы он ни шел. От этого он часто плакал и чувствовал себя очень маленьким. Потом он подрос и стал играть с другими мальчишками в палочку-воровочку и казаки-разбойники. На черных узких лестницах в глубине душных дворов, между каретным сараем и помойной ямой, играть было невесело. Тогда выбегали на улицу и бегали взапуски, пересекая улицу между извозчиков и телег.
Когда он попал в леса – на хутор к знакомому латышу – этот больной старик так скоро умер, что он сам не помнит, как быстро очутился в плену у Струнке. Там он одичал, потому что убегал в лес, где научился лесной игре в дикари, но у него не было Теперь у него появился друг и была возможность новой, волнующей игры, а Димка был азартным мальчиком.
В имении толпилось много солдат, и, указывая на них Димке, Степанов заметил:
– Смотри да запомни – это твои враги, Димка…
И тут Димка увидал, что, действительно, они одеты по-другому, чем его спутники. Они носили на рукавах черные полосы, а на рукавах и папахах череп с белыми костями.
Димка вспомнил о пиратах капитана Моргана, о которых он прочел как-то в городе с большим упоением. Он искал глазами их знамя и нашел. Знамя тоже было черное с черепом и костями. Все было, как в рассказе, верно.
