Всадники сгрудились и рассматривали издали постройку.

– Жилье-то это чортово, – сказал Степанов, – но, видно, деревня рядом. Попробуем, что ли…

Но, проехав несколько десятков шагов, они убедились, что и эти жалкие признаки близости человека обманули их. Тогда солдаты начали ворчать. Они ворчали на все: на голод, который их мучил уже давно, на мокрые гривы и седла, на ветер, грозивший им ночлегом в лесу, на войну, таскавшую их за собой уже четвертый год без передышки.

Степанов стоял во главе этого отряда. Он был солдат самый простой, такой же простой, как темный, зеленый лес вокруг и серый снег с синими пятнами, лежавший повсюду.

Нет, он был не совсем простой солдат. В полку его звали большевиком. За это начальство послало его еще осенью с разъездом глубоко на запад ловить дезертиров в самых глухих местах. Он поехал, но ловить не ловил. Пока всадники ездили по пустынным дорогам, фронт лопнул, как пружина, куски которой свернулись в разные стороны. Степанов знал, что рано или поздно так будет. Он знал, что они потеряли свой полк и им нужно выбраться как можно скорей из мрачных и безлюдных мест.

Он никогда раньше не был в этой стране, и она ему не нравилась. Компас вел их на северо-восток, и они доверились ему как единственному другу. Тропинка оборвалась у высокой мачтовой сосны, ударившись в большое скопище кустов.

Лошади внезапно шарахнулись. Прямо из кустов вышел на тропинку мальчик в черной шапке с ушами и с рогаткой в руке. Из-за пазухи свисал беличий хвост. Все заговорили разом. Мальчика обступила толпа высоких и хмурых людей. Лошадиные морды тянулись к нему, обнюхивая.

– Обожди, – Степанов наклонился к мальчику: – Парень, а где же твоя хата?

– Нет у меня хаты никакой. А вы кто?

– Мы-то – люди, – ответил солдат насмешливо, – а ты не разговаривай на морозе, язык отмерзнет, а прямо веди. Русский ты, что ли?

– А тебе какое дело, – отвечал мальчик, – захочу – сведу, захочу – нет.

– Ишь, еж, языком берешь, а звать тебя как?

– Димкой, – нехотя отозвался мальчик.

Вдруг он надвинул шапку на уши, засунул поглубже белку за пазуху и бросил:

– Идем, так и быть, поворачивай за мной.

Макая копыта в снег, лошади тяжело повертывались. Мальчик шагал рядом со Степановым.

Они говорили как давние знакомые.

– Куда ведешь-то нас?

– К Струнке.

– А кто это твой Струнке?..

– Хозяин мой – чорт лесной.

– Что же ты у него служишь?

– Да уйду скоро. Мамка меня из Питера с одним знакомым сюда послала – пожить. А он взял да и помер. Я и попал к этому Струнке. Уж у него работай – так работай. От жадности все трясется. Ну, да мы сейчас его растрясем. Я наперед вам скажу все: как придете вы сейчас, есть спросите – он скажет: ничего нет, и плюнет. Тогда идите за мной. Я все покажу. Он все позапрятал. Так нипочем не найти, хоть год ищи, а я все знаю.

– Кулак он, значит, – сказал Степанов, – мы теперь войну будем с ними вести, чтоб не прятали…

У Струнке были желтые, как заржавленные, глаза и рыжие волосы. Он по горло был налит злостью. Когда она вскипала, он бил жену и батраков и скот.

Сейчас Струнке выбежал на двор, громко ругаясь, с охотничьим ружьем в руках. Две черные собаки, бешено лая, кружились у его ног.

Молчаливый батрак вышел с вилами из сарая и смотрел исподлобья. Жена Струнке стояла в дверях дома и осматривала пришельцев недружелюбно. У нее было равнодушное, холодное лицо, и она немного косила одним глазом.

– Драуги, драуги (друзья, друзья), – сказал Степанов, слезая с лошади.

– Драуги, – говорил Струнке, плюя в сторону, – парауй вело (чорт побери) таких друзей.

Однако он отозвал собак и прислонился к стенке.

– От вацешей (немцев) бежишь?

– Домой еду, – отвечал Степанов, – сено есть? Овес есть?

Стпунке завертелся как ошпаренный:

– Нав никас, нав никас, ничего нет, ни крошки, обыщи, если не веришь…

Он говорил по-русски, перевирая ударения и непрерывно ругаясь, – обыщи, обыщи…

Димка подмигнул ему и повел солдат за овсом и сеном. Латышка шла за ними и плакала от страха. Хорошо прятал Струнке, и, если бы не Димка, ничего не отыскали бы солдаты. А теперь они стали сгибаться под охапками сухого сена, уже утратившего запахи лугов. Потом зашуршал ссыпаемый золотой овес. Лошади ржали на дворе от нетерпения.

Запылал костер. Над костром выросли почернелые чайники и котелки. Лошади у сарая под навесом хрустели зубами, перетирая овес и тряся торбами. Оружие, положенное на седла, блестело тревожным блеском.

Струнке то садился на крыльце, скребя желтой рукой грудь, то бегал по двору, качая головой, грозя куда-то в сторону кулаками.

Солдаты следили за ним с насмешливостью усталых людей, которых ждет скорый ужин.

– Бегай, Струнке, по струнке, – сказал один, беря чайник и бросая в него черный кубик плиточного чая, – не все же нам бегать. И чего человек зря носится…

Но Струнке носился не зря. Он выслеживал Димку. Димка был хитер и ловок, но сейчас трусил. Ему было всего четырнадцать лет, и он умел бить из рогатки ворон, ловить белок, работать как взрослый и легко переносил побои. Но такое дело, как сегодня, он совершил впервые. Никогда еще так не желтел его хозяин от ярости и так не рвались с цепей собаки.

И он сидел у костра рядом со Степановым и думал: прав он или не прав? Наконец, сомнения совершенно переполнили его, и тогда он спросил:

– Задаст мне теперь Струнке?

– Обязательно задаст, – сказал добродушный – со шрамом на подбородке, – как же не задать – столько добра даром ушло.

– Не посмеет он ни черта, – прервал его Степанов, – Димка правильный парень. Тут у людей ни куска, лошади не жрали, а он сидит на сене собакой.

– Так и у нас ведь все так сидят, – упорствовал солдат со шрамом, – в России-то.

– Не будут сидеть, – отрезал Степанов, – мы отучим – дай вернуться.

– Значит, я верно сделал? – спросил Димка. Ему нравились эти чужие, запорошенные снегом люди, увешанные оружием и не боявшиеся ни капли Струнке. – Без меня вы бы ничего не отыскали. Запрятано-то как было…

– Что и говорить – молодец-огурец, – засмеялись солдаты, – парень не ворона.

Димка загордился. Он так загордился, что не мог сидеть больше. Ему нужно было размахивать руками и ногами, Он вскочил и побежал по двору. Тени от костра хватались за его длинные в драных чулках ноги и перебегали через заплатанные сапоги.

За углом он наткнулся на Струнке.

В руках латыша темнела палка. Он поднял ее над Димкиной головой, шипя от ярости, но мальчик был увертлив. Он наклонился, нырнул в снег и побежал от палки, пущенной ему вслед. Палка догнала и обожгла ему спину и плечи. Глаза Димки заволокло слезами.

– Я тебя не так, я тебя не так еще, – шипел Струнке, догоняя его, но Димка уже снова сидел среди солдат. Он не сказал им ни слова. Он глотал слезы и сжимал кулаки. Солдаты дали ему котелок с кашей. Иногда Димка оглядывался, не подкрадывается ли Струнке, но латыш исчез.

– Хорошо, – вдруг сказал он, – я запомню, я запомню, – и он вернул ложку солдату. Солдат обтер ее о снег и сунул за сапог.

Потом поили лошадей, назначали часовых и укладывались спать на сене в большой хуторской комнате, где было жарко и запах холодной амуниции смешивался с запахом пота и тяжелых сапог.

Струнке высунул из своей комнаты нос, посмотрел, как устраивались солдаты, и исчез, пробормотав:

– Ла вбакар – чтоб вам сдохнуть к утру.

Потом остались на улице часовой и лошади, и ветер стал забрасывать снегом костер. Огни в доме потухли. Храп пошел бродить от стены к стене.

На заре, только что жена Струнке вышла посмотреть коров в хлеву, легкая тень скользнула в комнату. Струнке еще спал. Он и во сне ворчал, мычал и шипел. Он и во сне злился – толстые, красные руки его разметались по сторонам. Над ним в шкафу лежал начатый окорок, а над окороком на полку был втиснут большой мешок белой муки, который он сам привез из Пернова. Он берег этот мешок, как самого себя.