Вероятно, отсутствие проницательных читателей существенно повлияло на то, что после войны Тихонов согласился заняться главным образом общественной деятельностью, став председателем Советского комитета защиты мира (единственный министерский пост в СССР, на который требовался беспартийный) и председателем Комитета по Ленинским и государственным премиям в области литературы и искусства.
Потенциально еще опаснее, чем «Анофелес», был для Тихонова сценарий «Улыбка», написанный в соавторстве с режиссером Александром Вениаминовичем Мачеретом (1896–1979) в начале 1930-х годов.
Его содержание Тихонов подробно изложил в мемуарах, опубликованных незадолго до смерти. Действие происходит на большом судостроительном заводе, в котором угадывается Балтийский завод в Ленинграде, на котором Тихонов работал с бригадой писателей. Происходит спуск на воду первого большого советского корабля. Но внезапно корабль останавливается и не сходит со стапелей. Выясняется, что мыло, которым смазали стапеля, было бракованным. Оно замерзло и схватило корабль. В ходе расследования «открывается вся картина завода и взаимоотношений между людьми, и все восходит к <…> директору, который был такой железный большевик, что никогда в жизни не улыбался. Постепенно выясняется, что его отношения с людьми не те, которые нужны, он очень беспощаден, он очень строг там, где не нужно, и вся катастрофа, собственно говоря, сводится к делоуправлению. И вот в процессе устранения недостатков на заводе и исправления директорского характера проходят в обратном плане все взаимоотношения, все меняется к лучшему, и директор становится другим человеком. И когда наконец корабль действительно спускается на воду, тогда впервые видят, как директор улыбнулся счастливой улыбкой».
В образе «железного большевика» директора здесь была слишком явная пародия на Сталина, и неудивительно, что сценарий был отвергнут. По словам Тихонова, когда Мачерет вернулся из Москвы, «мне было трудно его утешить. Он сказал, что нам за сценарий так всыпали, что-то невероятное». Можно сказать, что Тихонову еще повезло. Если бы фильм «Улыбка» был поставлен, и не кулуарный, а публичный скандал разразился бы уже после его выхода на экран, Тихонова и Мачерета могли репрессировать.
Главной трагедией в «Вечном транзите» выглядит эпизод, когда проводник вагона, вскакивая в вагон на остановке, случайно потерял книжку с билетами пассажиров и от этого чуть не лишился рассудка. Подлинная же трагедия запечатлена в этом рассказе в сцене появления в вагоне нищенки с дочкой, выдающей себя за цыганку, хотя цыганкой не является. Как можно догадаться, здесь был намек на то, что 1933 год, когда был написан рассказ, – это год насильственной коллективизации, раскулачивания и вызванного ими массового голода. Поэтому нищие из голодающих губерний были тогда обычным явлением в поездах. Эту трагедию народа и запечатлел Тихонов в «Вечном транзите», хотя и вынужден был говорить о ней иносказательно. А изображение кулака как главного виновника голода в так и не написанном романе Нарастаева дано в полном соответствии с пропагандистскими установками, но и с очевидной иронией, как неудавшийся образ.
Современная Тихонову идеологизированная критика не замечала мистического и политического подтекста многих его произведений. Так, Ефим Семенович Добин (1901–1977) в 1935 году в журнале «Литературный критик» о рассказе «День отдыха» писал лишь как о реалистическом произведении, правда, неудавшемся: «В новелле Тихонова отсутствуют (художественно отсутствуют) реальные людские связи и отношения, двигающие людьми». Если же читать «День отдыха» в соответствии с писательским замыслом, то никакой неудачи там не найти. А поэт и критик русской эмиграции Юрий Владимирович Мандельштам (1908–1943) по прочтении тихоновской прозы в 1934 году справедливо заключил, что «Тихонов пессимист, глубокий и искренний», отметив, что «ни добродетельных коммунистов, ни героизма строительства у него нет», но и он тихоновскую инфернальность не увидел.
В своей прозе Тихонов, в том числе, пользовался выделенным Виктором Шкловским приемом «остранения», когда вещь хорошо известная уподоблена совершенно неожиданному предмету или понятию. Например, в повести «От моря до моря» ночью Димка воспринимает парусник как темноту: «Фонарь осветил бок темноты, о которую стукнулась лодка». И тот же Димка приступает не к трапезе, а «к насыщению». А в «Анофелесе» папиросы – это «маленькие бумажные палочки». В «Реке и шляпе» большой стог сена назван «мохнатый высокий ящик с черным боком».
Тихонов порой наделяет неодушевленные предметы антропоморфными чертами. Например, в «Анофелесе» папироса «храбро дымилась в руках техника», а предназначенные к сносу старые дома «ехидничали, притаившись, и радовались» пожару холодильника, который здесь отстраненно назван «Поршневским горем». А в «Вечном транзите» «Деревья стояли поодаль, словно совещались. Иногда они трясли головами, точно откидывали волосы со лба, и тихий ропот их разговора ласково касался Нарастаева».
В повести «От моря до моря» уже присутствует тот стиль, который мы привыкли связывать с Андреем Платоновым, но который у Тихонова возник независимо и раньше. Вполне по-платоновски звучат некоторые фразы тихоновской повести: «Голоса комиссаров догоняли уходящих и возвращали обратно.
Эта перекличка голосов и стуков наполняла все комнаты и лестницы небольшого дома»; «Судья революции сидел перед ним, темнея квадратным подбородком и холодными, точно электрическими, глазами. Порой они горели кошачьим огнем. Он был, как сама революция, прост и страшен». Но, поскольку «От моря до моря» была предназначена для детей, в ней не было натурализма, который мы находим у Платонова.
Если сравнить прозу Михаила Булгакова и прозу Тихонова, то бросается в глаза, что у Булгакова есть тот слой сатиры и демонологии, который оказывается доступен восприятию массового читателя. Это и породило цензурные трудности публикации булгаковских произведений, большинство которых увидело свет десятилетия спустя после смерти автора. Но у Булгакова был и более глубокий слой политической сатиры и философии, который был доступен только подготовленным и понимающим читателям. В прозе Тихонова же слой сатиры, предназначенной для массового читателя, отсутствует, что облегчало ее прохождение через цензуру. Играло свою роль и то, что Тихонов был одним из редакторов журнала «Звезда», одним из руководителей Ленинградской писательской организации и Союза писателей СССР. Но в его прозе была и политическая сатира, в том числе связанная с инфернальными сюжетами, доступная лишь очень квалифицированным читателям. Если бы кто-нибудь из очень образованных критиков или цензоров поднял вопрос о наличии у Тихонова сатиры на Ленина и Сталина, Николай Семенович мог бы ответить, что это вы так понимаете в силу своей испорченности и скрытой оппозиции товарищу Сталину, и вообще этот разговор лучше продолжить в ГПУ. Тихоновская сатира была предназначена в первую очередь для единомышленников, т. е. для тех, кто оценивал советскую действительность и советских вождей так же, как он.
Что же касается инфернальных мотивов, то у Булгакова в «Мастере и Маргарите» дьявол и его свита прямо названы как представители нечистой силы, и ни один читатель никогда не поверит, что Воланд – это всего лишь профессор из Германии, а Коровьев – только его переводчик. В тихоновском же «Анофелесе» и других произведениях инфернальность ряда персонажей только подразумевается, и они никогда не обозначаются в качестве сатаны, бесов, чертей или ведьм. Понять их соответствие Фаусту, Мефистофелю и другим демонологическим героям можно только на уровне скрытых литературных цитат и сложных ассоциаций, и даже у самого подготовленного читателя не будет однозначного впечатления, действительно ли за тем или иным персонажем скрывается черт, или дело только в литературной ассоциации. Эта особенность поэтики избавляла Тихонова, в отличие от Булгакова, от обвинений в мистицизме. И еще принципиальная разница между писателями состояла в том, что Булгакову приходилось скрывать только трехмесячную службу у белых военным врачом, тогда как Тихонову приходилось скрывать двухлетнюю службу в белых армиях офицером поля боя. Булгаков принял советскую власть, но имел мужество открыто защищать ее противников, подчеркивая в своих произведениях, что среди белых было немало честных и симпатичных людей. Тихонову же приходилось носить маску «беспартийного большевика», и он никогда открыто не заступался за белых.
