— Посидишь пока на диване, а мы с мамой поболтаем?

Дочь вскидывает личико, выспрашивая у меня разрешение. Уверенно киваю и спускаю малышку на пол. Она шлепает ножками и, как мартышка, забирается на диван.

Каин охватывает мое предплечье и сажает за стол, сам же опирается о столешницу руками по обе стороны от меня.

Теперь мне не отвертеться. В буквальном смысле.

— Слушаю.

Вздыхаю и нехотя погружаюсь во вчерашний вечер.

— Юра вчера пришел домой злой, дерганый. Ходил из угла в угол, гремел всем подряд. И наконец выдал, что я должна продать квартиру. Это моя жилплощадь, она досталась мне в наследство от бабушки. Разумеется, я была в шоке. Выяснилось, что он задолжал кому-то крупную сумму, и таким образом хотел рассчитаться со своими долгами. Разумеется, я отказалась. И тогда муж…

Я сглатываю.

Перед глазами снова перекошенное лицо мужа. Его безумный взгляд. Сильнее стискиваю ладони, и ногти врезаются в кожу, оставляя следы.

— Юра начал поднимать руку. Я пыталась защититься, кричала. Проснулась Яся. Она громко плакала, испугалась, как и я. Тогда муж сказал….сказал…что избавится от нас, и тогда просто отдаст квартиру тем, кому должен. У него были такие глаза…Я поняла, что он сможет. Правда сможет. Я схватила Ясю и просто сбежала из дома, в чем была. А дальше вы все знаете.

Меня перетряхивает, стоит только вспомнить перекошенное от злости лицо мужа. Глаза печет, горло дерет. Видимо, в моем организме ещё остались невыплаканные слезы.

— Юра, значит….

— Я правда не знаю никакого Медведя, — зачем-то добавляю тихо.

— Я верю.

Резко вскидываю голову. Но Каин уже поднялся на ноги. Лицо спокойное, абсолютно непроницаемое. Только слышится, как хрустят суставы пальцев рук.

— Из дома ни шагу. Даже во двор. Ради вашей же безопасности. Если Медведь узнает, что вы здесь…

Сглатываю и торопливо киваю. Я даже за пределы спальни не выйду! Не хочу встречаться ни с каким Медведем.

— А ты куда?

— Узнаю, с чего вдруг Медведю понадобилась моя Пчелка.

Каин

В своей жизни я видел много жестокости с малых лет. Кажется, каждый сантиметр нашей небольшой квартиры был ею пропитан.

По сей день я продолжаю в ней существовать. Я не строю из себя святого и не пытаюсь исправить этот мир, потому что давно лишился каких-либо иллюзий. Ты либо принимаешь правила этой чертовой игры, либо в один день тебя найдут в канаве с пулей в башке или перерезанным горлом.

Но я убежден, что сила — это крайняя мера. Когда другие варианты исчерпаны. На вершине пьедестала держится не тот, кто больше всех и яростнее машет кулаками, а тот, кто умеет пользоваться мозгами и просчитывает каждый свой шаг наперед.

Хотя есть вещи, которые до сих пор срывают мне крышу.

Мужики, поднимающие руку на женщин и детей.

Они автоматически становятся моими личными врагами. А это худшее, что может случиться с ними в этой жизни.

Мое детство кончилось рано, в момент, когда мой отец впервые по синьке поднял руку на мою мать и стал делать это на регулярной основе.

Я слишком хорошо помню, каково это — быть ребёнком и слышать за стеной крики мамы. Помню звон разбитой посуды. Мамины дрожащие руки. Синяки, которые она прятала под свитерами даже летом и с виноватой неловкой улыбкой говорила соседям, что неуклюжая и в очередной раз упала.

Я ее не осуждаю. Ни разу. Маме некуда и не к кому было идти, и поэтому она была вынуждена сносить побои.

Но однажды случилось страшное — мамы не стало. Мой папаша постарался.

И в тот день во мне что-то окончательно сдохло. Сломалось без возможности починить. И когда его посадили, я радовался. И ни разу не навестил его, пока он не сдох на зоне.

С тех пор я уничтожаю каждого ублюдка, который считает, что имеет право причинять боль женщине.

Поэтому сейчас меня буквально выносит и рвет на части от мысли о Пчелке и ее дочери.

Какие бы не были проблемы у ее мужика, он полный моральный урод, если решил, что может решить их за счет своей семьи и их жизней. За счет беззащитной женщины.

Мразь.

— Шторм, а пробей-ка мне этого уродца-муженька, — бросаю, падая на заднее сидение. — Зовут Юра. Кто по жизни, чем дышит, — весь расклад.

— Понял, Каин. Будет сделано. Куда едем? В офис?

Я постукиваю пальцами по подлокотнику, глядя в окно на моросящий дождь. Погода дрянь, несмотря на апрель. И как представлю, как девчонка с ребёнком на руках посреди ночи в такую погоду была вынуждена бежать от мужика, все дерьмо во мне закипает.

— А давай-ка в «Берлогу» заглянем. И с этим Юриком поторопись.

В зеркале заднего вида тут же мелькает напряженный взгляд Шторма из-под сведенных бровей.

— Мне пацанов поднять?

— Тебе лишь бы стволом помахать. Дипломатичнее надо быть, Шторм. Заедем, пообщаемся. Мясо, говорят, там отменное.

— Лишь бы нас на него не пустили, — бухтит, заводя мотор.

Усмехаюсь.

— Не пустит. Он хоть и Медведь, но у него кишка тонка.

У нас с ним давняя «теплая» дружба.

Около пяти лет назад Медведь претендовал на место «смотрящего» за городом. Он горел этой мыслью и изо всех сил рвался на пост.

Но Совет поставил меня. Я не просил назначать меня на это место. Но и выставить себя слабаком и отказываться от «должности» не собирался.

И тогда Медведь как с цепи сорвался.

Он начал раскачивать город, пытался подорвать мой авторитет и сместить с места любыми способами. Устраивал суету на районе, привлекая внимание ментов, завозил из-за границы паленку, устраивал лютый беспредел. По улицам подконтрольного ему района стало опасно ходить. Медведь был даже под подозрением того кошмара, что произошел со мной три года назад.

Но доказать ничего не удалось, и Медведь оказался вне подозрений.

Но это не значит, что я упускаю его из внимания.

Его давно не было слышно, и я думал, что он успокоился и присмирел. Но вот эта история с поиском Пчелки мне совсем не нравится.

— Закрыто, — бурчит толстолобый охранник на входе.

— Ослеп, что ли? Передай своему шефу, что дорогой гость пожаловал.

Секьюрити нехотя передает по рации, и я получаю персональное приглашение и уверенно вхожу. Зал ресторана погружен в полумрак, витает запах жареного мяса, негромко играет музыка.

Медведь сидит в дальнем углу и не отрывается от трапезы. Разумеется, не то, что руки не подает, даже головы не поднимает.

Но мне плевать. Опускаюсь напротив и внимательно рассматриваю близкого врага.

— Присоединишься?

— Спасибо, откажусь. Вдруг отравишь.

Медведь отправляет кусок мяса, тщательно пережевывает.

— Я репутацию своего ресторана годами нарабатывал, чтобы измарать ее об тебя. Я ж не идиот. Зачем приперся?

— До меня слух дошел, что ты девочку одну ищешь.

Медведь моментально меняется в лице и принимает боевую стойку. Даже приборы в сторону откладывает.

— Допустим.

— Зачем?

— Не твое дело.

Медленно подаюсь вперед и цежу, не скрывая бешенства:

— Напомню, Медведь, это мой город. Который я не дам утопить тебе в крови и насилии. Поэтому повторяю вопрос: зачем тебе девчонка понадобилась?

Медведь специально тянет время. Мое терпение опасно трещит по швам.

— Она моя должница. И я на законных основаниях собираюсь с неё долг стребовать.

Интересно, когда это Пчелка успела задолжать, если даже не знает его? В этом у меня сомнений нет.

Хотя…

Выдыхаю, усмиряя ярость.

— Сколько?

— Что «сколько»?

— Сумму назови. Я лично долг закрою.

Медведь откидывается на спинку стула и скалится.

— В задницу себе засунь свои бумажки. У меня их как у дурака фантиков. Она мне ночь должна. Ее продали.

На секунду в зале становится слишком тихо. Даже музыка будто глохнет. Зато у меня в ушах кровь шумит, и едва пар не валит.

Сжимаю кулак до хруста. Поднимаюсь на ноги.

— Рукоблудие тебе в помощь, Медведь. Но не смей трогать девчонку. Она под моей защитой. Узнаю, что не успокоился — лично закопаю.