— Вот же ж, — вырвалось у меня.

Я остался стоять посреди пустой поляны, притоптанной сотнями лап, в наступающих сумерках, за полтора часа медвежьего хода от собственного бункера, наедине с рассыпающимся сморчком с мухоморной шляпкой.

Лешрак не спеша повернулся ко мне. Желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края шляпки, и в них мне почудилось что-то очень нехорошее для моего спокойствия.

— Ну что, егерь. Пойдем-ка, потолкуем, — прокряхтел он. — Нам с тобой очень многое надо обсудить.

Мы двинулись через поляну в ту сторону, откуда я пришел сегодня утром на медвежьем горбу. Дедок шаркал впереди, переставляя веточки-ноги мелко и часто, и посох его при каждом шаге оставлял в снегу аккуратную круглую лунку. Я шел следом, укоротив шаг вдвое, и все ждал, когда он заговорит первым.

Он не отвечал. Молчал так долго, что я успел передумать все, что передумывается человеком, оставшимся посреди леса.

Сумерки в этих местах наваливаются быстро. Между стволами уже стояла синева, снег потерял белизну и сделался серым, а небо в прорехах крон догорало холодной полосой. Мороз к вечеру взялся крепче, и каждый мой выдох повисал в воздухе плотным облаком, которое неохотно расползалось за спиной. Ноги гудели. Горло саднило. Со вчерашней драки у меня ныла шея, и от долгой ходьбы ныть она начала пуще прежнего несмотря на примененный навык.

По привычке я потянулся к Системе, чтобы глянуть на деда еще разок. Мало ли, вдруг после уговора что-то поменялось. Только ни строчки мне не выпало, ни рамки, ни даже трех вопросительных знаков, какие исправно висели над реликтами. Пассивка молчала так же глухо, как молчала у шалаша, и от этого молчания у меня между лопаток пробегал неприятный сквознячок. Выходило, что для моего невидимого помощника вот этого сморчка с посохом просто не существовало в природе.

— Ты сказал, потолковать надо, — не выдержал я. — Так толкуй, отец. Мне до дому еще добираться.

— Тороплив ты, егерь, — прошелестел дед, не оборачиваясь. — Все вы, короткоживущие, торопливы. Оттого и не видите ничего дальше своего носа.

— Так у нас времени в обрез, оттого и торопимся. Ты вот сколько лет на свете?

Он остановился. Повернул мухоморную шляпку в мою сторону, и желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края.

— Не помню, — сказал он. — Раньше считал. Потом перестал.

И зашаркал дальше.

Я хмыкнул и пошел следом. Ответ мне, как ни странно, понравился. Я и сам в прежней жизни к семидесяти перестал считать зимы, потому что счет этот радости не приносит никакой.

Шагов через тридцать дед вдруг свернул с тропы. Я притормозил и стал смотреть, как он подходит к молодой елке, что стояла особняком между двух валежин, и прикладывает к стволу свою веточку-руку.

— Здравствуй, здравствуй, — прокряхтел он куда-то в кору. — Стоишь? Ну стой, стой. Корешок-то у тебя с полудня подобрало, чую. Ничего, водицы к весне подпущу.

Я остановился в трех шагах и стал ждать, переминаясь с ноги на ногу.

Дед постоял так с полминуты, кивая шляпкой в такт каким-то своим словам, потом убрал руку, обернулся и посмотрел на меня с самым искренним недоумением.

— А ты кто?

Тьфу ты… Я вспомнил, как росомаха пальцем у виска крутил, и, кажется, сейчас понял, что он имел ввиду. Маразм у деда. Самый настоящий маразм. И мы вот к этой чуде-юде пришли за помощью…

— Егерь я, — ответил я Лешраку спокойно. — Егор. Мы с тобой минут десять назад познакомились при всем лесе.

— А, — сказал дед. — Ну да. Егерь. Помню.

И зашаркал дальше как ни в чем не бывало.

Доводилось мне видеть похожее в деревне у соседской бабки на девяносто третьем году. Она внуков путала и здоровалась с ними по два раза на дню, а имена всех своих коз помнила наперечет, до последней.

Вот и тут, судя по всему, что-то похожее было.

— Помогу я вам, — сказал Лешрак через десяток шагов. — Слово дал, назад не возьму. Только помощь эта многого будет стоить.

Ага. Вот оно.

Когда говорят «помогу», а потом делают паузу, самое время спросить о цене, пока цену не назначили за твоей спиной.

— Чего именно будет стоить? — спросил я прямо. — Ты со зверей уже плату взял в качестве клятвы. С меня чего возьмешь?

— С тебя ничего.

Я аж брови приподнял. Ну глупость же какая-то. Если уж со зверей потребовал настоящую клятву вместо пустого «обещаем, батюшка Леший», то с меня и подавно должен был запросить чего-нибудь дельного.

— Так не бывает, — ответил я.

— Бывает, — дед снова остановился и постучал посохом о наст. — Я не сказал, что цену платить тебе, егерь. Я сказал, что стоить это будет многого. Слова разные.

Мне это не понравилось совершенно. Есть в таких оборотах что-то от районного снабженца, который обещает выписать тебе доски, а потом выясняется, что доски идут в счет чего-то, о чем ты и слыхом не слыхивал.

— Ну так объясни толком, Лешрак, — я нарочно назвал его по имени, чтобы дед понял, что разговор пошел серьезный. — Не люблю я эти полунамеки и недомолвки. Вот эту всю тень на плетень, как ты любишь.

— Не твоего ума дело. Покуда.

Ох и вредный же старикашка. Неужели и я таким был в старом теле, а? Ну жуть же полнейшая, зануда занудой. Это меня что, Наира именно таким видит?

— Отец, — я остановился и уперся кулаками в бока. — Я не мальчонка, чтобы меня втемную водить. Если я в это дело лезу и людей… зверей веду, я должен знать, чем оно кончится.

— Клятва-клятвой, егерь, да только знаю я зверей. Они год-два максимум продержаться, а дальше все по накатанной пойдет. Ты уж пригляди за ними, — он посмотрел на меня искоса, а затем добавил: — это я тебя как старик старика прошу, — и подмигнул мне.

По крайней мере мне показалось, что подмигнул.

Что это значит? Старик старика? Он… он что, знает кто я такой? Но… но как? Откуда? Нет, быть такого не может, он просто полоумный старый лесной дух, который забывает с кем говорил десять минут назад. Точно, что снова меня перепутал с каким-нибудь мухомором или боровиком.

Мы пошли дальше. Хруст сугробов под моими ботинками звучал грубо и неуместно, а дед ступал совсем беззвучно, только посох тихо чмокал, входя в снег.

— Ты про наш народ слыхал что? — спросил он вдруг.

— Слыхал. Сказывали, что лес берегли. Дозорными были, вроде меня.

— Вроде тебя, — дед издал сухой звук, в котором я с трудом опознал смешок. — Ну, пускай вроде. Берегли, верно. Следили, чтобы всякой твари было по ее месту, а не по ее хотению. Чтобы охотник брал столько, сколько прокормиться надобно, и ни зверя сверх того. Кто брал сверх, с того мы дань спрашивали. Кто дани не давал, тот из лесу не выходил.

Голос у него при этом был тот же дребезжащий, каким у меня во дворе бабки на скамейке обсуждали цены на гречку.

— Норму, значит, держали, — я усмехнулся в поднятый воротник. — У нас это лицензией называлось. Бумажка с печатью, две косули в сезон, и попробуй возьми третью.

— И что, помогало? — осведомился старый.

— Да как сказать… — задумался я. — Тем, кто и сам меру знал, помогало. Остальные брали третью и четвертую, а бумажку выправляли заранее, у кого надо, — я пожал плечами. — Дань ваша, пожалуй, честнее выходила. С нее хоть лесу что-то перепадало. Еще слыхал, что коли являлись вы кому на глаза, то тому, считай, было несдобровать. Строго у вас было.

— Просто у нас было, — ответил леший. — Строгость от сложности заводится, а у нас все просто. Лес живой, ему мера нужна. Мы меру и держали. А если уж и выходили на глаза, то только тем, кто совсем меры не соблюдал. Таким надобно было место указать. А потом мера завелась сама, помимо нас.

Он мотнул шляпкой в ту сторону, где за много сотен верст отсюда стояли города.

— Пришли ваши. Машины, дороги, железо. Стали лес валить сразу целыми полосами, и топор им для того больше не надобен. Стали зверя бить для забавы да для торга, а брюхо тут вовсе ни при чем. Мы поначалу пугали. Ох как пугали, егерь, знатно. Кого с тропы уводили, кого до седых волос доводили за одну ночь.