Я опустил взгляд, прошел на кухню и тяжело оперся ладонями о край стола.

Нужно было осмотреть место по всем правилам следопыта.

Зрение послушно откликнулось. Я наклонился к самой столешнице, стараясь рассмотреть то место, где не так давно У-ук сидел, вытянувшись, в ожидании колбасы.

Какие-то крошки. Мелкий мусор.

И ничего более.

Я водил глазами по ровной поверхности миллиметр за миллиметром. Влажные подушечки лап мелкого зверька обязаны были оставить хоть какой-то смазанный отпечаток. Выпавшая шерстинка обязана была зацепиться за что-нибудь. Царапина от коготка. Слюна. Хоть что-нибудь.

Но мелкого как корова языком слизала.

А еще на краю стола сиротой лежала та самая колбаса. Целая, в оболочке. Уж на этот запах ушастый вылез бы из любой щели, хоть сонный, хоть смертельно обиженный. Чистый стол и целая колбаса твердили мне одно и то же. В доме его не было уже давно.

Я выпрямился, чувствуя тупую ломоту в пояснице, и отключил навык.

— Пусто, — глухо констатировал я, поворачиваясь к Наире. — Ни единого следа. Будто он тут и не сидел вовсе.

Эльфийка обхватила себя руками за плечи и с силой потерла ладонями предплечья.

— Я же говорю, он испарился, — прошептала она, и голос ее сорвался.

Мы принялись перетряхивать весь дом заново, уже вдвоем. Искали по всем правилам, как я в тайге потеряшек искал. От входа по кругу, сектор за сектором, ничего не пропуская и в одно место дважды не суясь. Я не мог поверить, что иномирное дитя могло просто взять и раствориться в воздухе, не оставив ни единой зацепки.

Начали с самой кухни. Я опустился на колени и полез под деревянный кухонный гарнитур. Пыль мгновенно забилась в ноздри, я чихнул, спугнув жирного паука в углу. Пусто. Наира тем временем звенела кастрюлями в нижних ящиках, отодвигая посуду дрожащими руками.

Мы перебрались в кладовую. Я ворочал тяжелые деревянные ящики с армейским пайком, надрывая потянутые мышцы плечевого пояса. Пот градом катился по лицу, заливая глаза и пощипывая содранные костяшки на правой руке. Наира перебирала связки трав, заглядывала в пустые ведра, рылась в зимней экипировке.

Логика твердила мне, что мы ищем впустую. Нет ни единого повода, чтобы малыш куда-то делся. Следов взлома на входной двери не имелось, замок Наира открывала своим ключом. Снаружи, у крыльца, пороша тоже лежала нетронутой, это я разглядел еще с доски. Вентиляционные шахты закрыты стальными решетками, прутья толщиной с мой палец, и все прикручены намертво, я сам проверял. Сожителей у эльфийки нет, чтобы его кто-то разозлил или испугал.

Мелькнула у меня думка и про Ночеса. Он со вчерашнего вечера шлялся по своим кошачьим делам неведомо где, а ревновал зверь к мелкому люто. Только в наглухо задраенный бункер коту хода не было, хоть крылатому, хоть трижды симбионту, а значит мой ушастый тут точно не при делах.

А У-ук прыгал сквозь миры исключительно от невыносимой боли или дикого ужаса.

Что могло напугать его здесь, в наглухо запертом бетонном мешке? Мышь? Он мясоед, мышь бы он сам напугал до смерти. Ну не сквозняка же он испугался-то, в конце концов.

Мы перешли в оружейную комнату. Я двигал металлические цинки с патронами, заглядывал под стеллажи с винтовками. Пальцы оставляли влажные следы на пыльном металле.

Пусто.

В ванной комнате я обшарил пространство за душевой кабиной, поскользнувшись на влажном кафеле и едва не свернув себе шею. Заглянул в корзину для белья, получил от Наиры по шее, и дальше она перебирала его сама. Холодные капли с крана мерно падали в раковину, отмеряя утекающее время.

И снова пусто.

В спальне Наиры стоял легкий аромат лаванды. Мы подняли матрас, заглянули под стальной каркас кровати. Я вывернул наизнанку платяной шкаф, раздвигая вешалки с форменными куртками. Ткань шуршала под пальцами, пылинки летали в свете лампы.

Мы перековыряли весь дом, от входного шлюза до дальнего глухого угла вентиляционной шахты. Мы заглянули в каждую щель, в которую могла бы пролезть крыса, не то что пушистый иномирный детеныш.

Ничего.

Прошло добрых два часа. Мышцы горели огнем от постоянных наклонов, приседаний и перетаскивания тяжестей. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, а желудок настойчиво урчал, напоминая о давно пропущенном ужине.

Мы вернулись на кухню. В итоге обессиленная Наира просто рухнула на деревянный стул. Эльфийка уронила голову на скрещенные на столе руки. Светлые волосы разметались по столешнице, скрывая ее лицо. Плечи девушки мелко, судорожно вздрагивали.

— Сдаюсь, — прошептала она глухим, сорванным голосом. — Это я виновата. Я задержалась на тракте. Я должна была гнать доску быстрее. Я не уследила за ним.

Я подошел ближе, опустив ладонь на вздрагивающее плечо. Пальцы ощутили исходящее от тела тепло и напряжение мышц под тонкой тканью. В груди у меня заворочалось горькое чувство, знакомое до сердечной рези.

Вспомнился мне случай из прошлой жизни. Игорек тогда малым был, лет семь или восемь. Поехали мы на районную ярмарку. Народу тьма, шум, гам, музыка орет. Я отвлекся на секунду у лотка, а повернулся… нет пацана. Три часа я тогда бегал по рядам, седея на глазах, срывая голос, пока не нашел его у палатки с леденцами. Вина тогда целиком на мне лежала. И сейчас ситуация повторялась один в один.

— Отставить сырость разводить, — произнес я мягко, но с легким нажимом, поглаживая ее плечо. — Тут нет твоей вины ни на грамм. Ты долг исполняла, своих спасала. А если кто тут и виноват, то только я один.

Наира подняла голову. Глаза ее покраснели, на щеках блестели влажные дорожки. Она посмотрела на меня с непониманием.

— Ты-то здесь при чем?

— При том самом, — я убрал руку и тяжело оперся о спинку соседнего стула, чувствуя, как ноют колени. — Это я настоял на том, чтобы У-ук жил у тебя. Я притащил его в твой дом, я придумал эту дурацкую сделку с колбасой. Я решил, что здесь ему будет безопаснее, чем в моем бункере. Вся ответственность за мелкого лежит на мне.

Повисла тяжелая пауза.

Только настенные часы над дверью мерно тикали.

Где он теперь? Куда его зашвырнула пространственная магия? В какую глушь, в какие болота или снега?

Желудок в очередной раз издал громкий протестующий звук, стягивая внутренности тугим узлом. Я вспомнил, что за весь день принял лишь кружку чая, да и Наира вряд ли успела пожевать хоть корку хлеба после всех этих забегов с ранеными и лекарями. Сил не оставалось даже на то, чтобы думать дальше. Чтобы принимать решения, требовалось топливо. Мужик без еды не работник, а уж следопыт и подавно.

Да и Наиру следовало занять чем-нибудь простым и понятным. Горе с виной жрут человека в неподвижности, а за делом им до него не дотянуться. Пусть хоть хлеб режет, все легче.

— Давай я приготовлю ужин, — сказал я, выпрямляя ноющую поясницу.

Наира ничего не ответила, лишь устало прикрыла глаза и снова опустила лоб на скрещенные руки.

Нужно было хоть что-нибудь перехватить. Я сделал два медленных шага по линолеуму, прикидывая нехитрое меню. У остроухой хозяйки я рассчитывал сыскать яйца, мясо да крупу, а кашу с тушенкой я в обеих своих жизнях варил с закрытыми глазами. Подошел к холодильнику, гудящему в углу кухни.

Я потянул створку на себя, и в лицо пахнуло прохладным воздухом, запахом свежих овощей и копченого мяса. Желтоватая лампочка внутри камеры мигнула и загорелась, освещая стеклянные полки.

И я замер.

Дыхание перехватило. Пальцы, сжимающие ручку дверцы, одеревенели. Я смотрел внутрь холодильной камеры, не веря собственным глазам. Глаза мои расширились, а челюсть сама собой поползла вниз.

— Это что еще такое…

В первую очередь взгляд уперся в верхнюю полку. Стеклянная поверхность была усеяна ошметками рваных пластиковых упаковок. Куски прозрачной пленки из-под привозной ветчины валялись вперемешку с пожеванными обертками от сыра. Чуть ниже, в узком пластиковом лотке, белели растоптанные скорлупки от яиц, а липкий желток растекся по стеклу желтой лужей и уже начал подсыхать по краям. Пустой бумажный пакет из-под молока сиротливо завалился на бок, смятый в гармошку. Рядом стояла перевернутая, но идеально вылизанная до блеска глиняная миска от каши.