Я достал палку колбасы и кинул ему. Малыш поймал обеими лапами, повертел, обнюхал и поднял на меня глаза.

— А что это такое? А как его есть? А это съедобное? Я такого не ел.

— Колбаса, — сказал я. — Ее есть можно. Кусай.

Он куснул. Глаза его сделались круглые, уши встали дыбом, и следующие полминуты я наблюдал, как палка колбасы исчезает со скоростью, которой позавидовал бы и Миша. Он ел ее вместе с оболочкой и, кажется, вместе с веревочкой. Зрелище было впечатляющее и слегка тревожное.

А я стоял, смотрел на него, и меня вдруг накрыло. Вот сидит себе мохнатый зверек и засыпает тебя вопросами, и весь мир для него новый и интересный. Игорек в его возрасте был точно такой же. Возраст почемучки, называется. Только Игорек спрашивал, почему небо синее и куда девается вода из ванны, а этот спрашивает, почему снег синий и как он попал в этот мир. Я тогда молодой был и отвечал Игорьку как попало, лишь бы отстал. Мне казалось, что отвечу потом, а потом малой вырос и как-то уже не до того было.

Я скосил глаза и увидел, что Наира сидит и умиляется. Она смотрела, как У-ук доедает колбасу, и уши у нее были розовые, а на губах гуляла улыбка, которую она даже не пыталась прятать. Поймала мой взгляд, смутилась и сделала строгое лицо, но было поздно. Я все видел.

— Так, Наира, — сказал я. — Он у тебя пока поживет.

Лицо у нее сделалось кислее некуда.

— У МЕНЯ⁈ Да я ж его даже не понимаю!

— Ничего страшного, — сказал я. — С детьми маленькими тоже коммуникацию налаживать приходится посредством жестов и эмпатии. Так что приловчишься.

— Да у меня даже детей не было! Я ж ничего об этом не знаю!

— Пеленки ему точно менять не надо. А ко мне если проверка нагрянет, то шороху будет столько, что уеду на нары первым рейсом. А у тебя, я так заметил, только гости из резервации бывают, а проверок нет.

Она что-то пробурчала себе под нос на своем, и по интонации я понял, что это было что-то очень выразительное.

— Что-что? — спросил я.

— Ладно, — снова буркнула она, надув губы и щеки. — Но мы придумаем, куда его деть.

— Логично вернуть его домой, — сказал Бу.

Бу все это время стоял у печки, и я про него почти забыл. У-ук, между прочим, нет. Он то и дело косился на камень, словно пытался вспомнить где его видел.

— Логично, — согласился я. — Но ты знаешь, где его дом?

— Надо подумать, — ответил Бу.

— Ты пока еще не решил, что с Разломом делать. И тебе явно не до малышни будет, — ответил я.

— Верно. Но я все равно подумаю, — настоял он.

— Вот и думай, — сказал я. — А пока он поживет у Наиры. Завтра отнесу.

— Почему завтра? — насторожилась Наира.

— Потому что сегодня уже ночь, а еще мне надо проследить, чтоб его рана начала стабилизироваться. Завтра утром гляну на состояние, и если все хорошо будет, то принесу, и дальше у тебя лечить будем.

И стоило нам отвлечься на секунду, как по бункеру пронесся ураган. Мимо нас на всех четырех лапах, махая крыльями и шипя, бежал-летел Ночес. Он взлетел по кухонному гарнитуру, пробежался по потолку, прыгнул в сторону и свалил кастрюлю, а за ним, радостно попискивая, несся У-ук.

— Ну погоди, пушистый! Я ж тебя есть не буду!

Кастрюля грохнулась об пол и покатилась, Ночес взлетел на шкаф и оттуда выдал свое мнение обо всем происходящем. У-ук скакал под шкафом и звал пушистого спуститься и поиграть.

Я одним ловким движением перехватил мелкого разбойника за шкирку.

— ШШШшшшшшш! — выдал Ночес, стоя в метре и махая на него лапой.

— Кота не обижать, — сказал я У-уку и щелкнул его по носу, легонько, одним пальцем. — Понял?

— Понял, — сказал У-ук и потер нос лапкой. — А почему нельзя? Он же интересный! Он летает!

С силовым воспитанием тут надо быть очень осторожным. Один резкий окрик, и дитя испугается, а испугавшееся оно у нас превращается в разъяренную тварь, которая разнесет мне весь дом, а заодно и половину леса.

— Нельзя, и все, — сказал я. — Кот старше тебя. Со старшими надо дружить.

— А он со мной дружить не хочет, — обиделся У-ук.

— Не хочет, потому что ты за ним гоняешься. Ты бы хотел дружить с тем, кто за тобой гоняется?

Малыш задумался. У него это было видно очень хорошо, потому что уши при мыслительном процессе медленно клонились вперед, а потом так же медленно поднимались обратно.

— Не хотел бы, — признал он. — Когда за мной гонялись, мне было бо-бо и страшно.

— Вот и коту страшно.

— Ой, — сказал У-ук и посмотрел на шкаф уже совсем другими глазами. — Пушистый, прости! Я больше не буду!

Ночес шипел со шкафа еще минуты две для порядка. Потом слез, обошел малыша по широкой дуге и ушел ко мне на кровать, где свернулся с таким видом, будто весь этот цирк его не касается. Ревнует, зараза. У него тут была монополия на мое внимание, а теперь вон что завелось.

Остаток дня я только и делал, что следил за мелким. Наире я его понесу завтра, это решено, а сегодня он мой. И вот хожу я за ним по бункеру и воспитываю.

Это нельзя. То нельзя. Куда ты полез? Слезь с потолка, как ты туда вообще забрался? От Бу отойди. Не грызи ножку от стула, она тебе зачем? Что ты делаешь? Не смей мочиться в раковину! Иди на улицу, там снег!

На улицу он выходить отказался наотрез заявив, что там темно и холодно, и вообще он на этот снег уже насмотрелся. Пришлось ставить ему корыто с песком, как котенку, и объяснять на пальцах, что и куда. Он понял с третьего раза. Для инопланетного дитяти, по моему разумению, вполне сойдет.

Бу досталось больше всех. У-ук выяснил, что камень теплый, и принялся использовать его в качестве грелки. Прыгал на него сверху и свешивался, болтая лапами. Бу терпел и докладывал мне о происходящем ровным голосом.

— Он снова на мне и грызет мой верхний выступ. Восторг отсутствует.

— Слезь с Бу, — сказал я.

— А он теплый!

— Печка тоже теплая. Грейся у печки.

— У печки горячо. А у него в самый раз.

Наира ушла, когда стемнело окончательно. Напоследок она долго стояла над У-уком, который уже начинал клевать носом, потрепала его между ушей и сказала мне тихо, чтобы он не слышал.

— Ты завтра принесешь его утром. Но… — она помялась, — чем его кормить-то?

— Дай кашу, а там посмотрим. Кажется, он жрать будет все, что ему только не дай.

Помолчали.

— Хорошо, что все вышло так и обошлись малой кровью. А ведь могло быть хуже. Гораздо хуже.

— Могло, — согласился я. — Спасибо, что согласилась помочь.

Она фыркнула.

— А ты мне оставил выбор? Ворвался ко мне, куртку напялил, винтовку сунул и «Наира, идем».

Я тихонько хохотнул, провожая ее до двери, где постоял, глядя, как огонек ее фонаря двигается между елей, и вернулся в бункер. День был закончен. Ноги гудели, плечи ныли, и даже мысли ворочались нехотя.

Усевшись у камина, я вытянул ноги и занял полулежачее положение. У-ук сел рядом и смотрел на пламя, открыв рот, а отсветы играли в его глазах. Потом он забрался ко мне на колени, а оттуда переполз на грудь, покрутился, устраиваясь, и улегся клубочком.

— Ты хороший, — пробормотал он, прикрывая глаза. — У тебя тепло. Почти как дома.

— Спи, — сказал я.

— А ты завтра отнесешь меня к длинноухой?

— Отнесу.

— У нее красивые уши, — сказал У-ук, широко зевая. — Почти как у меня. — И заснул.

Я сидел в кресле, слушал, как трещит камин, и чувствовал, как на груди греется маленькое теплое чудо, которое еще вчера было самым страшным, что случалось с этим лесом за черт знает сколько лет. Лешрак бы посмеялся.

Глаза слипались. Ночес тихонько спрыгнул с кровати, подошел, обнюхал У-ука с ног до головы, фыркнул и улегся у меня в ногах.

Так мы и заснули. Я в кресле, У-ук на мне, Ночес в ногах, а Бу стоя у печки и охранял наш сон.

И впервые за всю неделю я спал.

— А почему я тебя помню? — раздался детский голос.

— Потому что ты был на моей планете, — ответил второй.