Позади меня Миша издал длинное, изумленное:
— Э-э-э?.. Э?..
Судя по всему, у Миши такой же вопрос возник.
— На что уставились? — прокряхтел лешачок дребезжащим старческим голосом, задрав шляпку вверх. — Пошлите, покуда я не передумал.
И зашаркал мимо нас прямо в лес, переставляя веточки-ноги с завидной для такого рассыпающегося тела скоростью.
Мы с Мишей переглянулись. На медвежьей морде застыло выражение человека, которому пообещали танк, а привезли детский самокат. Полагаю, у меня на физиономии было ровно то же самое.
— Егерюшка, — тихонько прогудел Миша, наклонившись ко мне, — а он точно тот самый?
— Ты меня спрашиваешь⁈ — так же тихо, но возмущенно ответил я, вспомнив, как земля дрожала у меня под подошвами. — А может, это я у тебя спрашивать это должен? Кто из нас тут в лесу дольше живет, а?
Медведь отвел глаза в сторону.
Обратно мы шли пешком. Ехать верхом, когда рядом семенит хозяин здешних мест, показалось мне верхом неприличия, да и Миша, судя по всему, придерживался того же мнения, потому что даже не предложил.
Лес по дороге назад оказался совсем другим.
Никакого смеха. Никаких теней, скользящих между стволами. Молочные ленты тумана исчезли, и воздух снова стал сухим, морозным и обыкновенным. Ели по-прежнему стояли исполинские, кора все также лежала глубокими бороздами, под кронами все так же держался сумрак, но вся мистическая муть сгинула, как ее и не бывало. Обычная старая чаща, каких я в прежней жизни исходил не одну сотню верст.
Шагов через триста я не выдержал.
— Слушай, отец. А что нас там преследовало по дороге сюда? Хихикало, шелестело, тени мелькали.
Лешачок даже головы не повернул.
— Не твоего ума дело, егерь, — прошелестел он. — Твоя задача Разлом стеречь и тварей оттуда не выпускать. Вот ее и справляй.
О как интересно выходит.
Я сделал еще десяток шагов, глядя дедку в затылок и старательно сохраняя на лице безразличие. Значит, он знает, кто я такой и чем занимаюсь. Не «человек с ружьем», не «двуногий», а именно дозорный при Разломе, у которого есть служба и обязанности. Откуда? Век сидит в глухомани, куда даже реликты соваться не желают, гостей у него не бывало столько лет, что зверье успело его позабыть. А про службу мою осведомлен не хуже кадрового отдела.
Я пожал плечами с самым равнодушным видом, на какой был способен.
Замухрышка плесневелая, вы поглядите на него. Важный-бумажный, тоже мне. Дунешь посильнее, и рассыплется на веточки да листочки, собирай потом по всей поляне. Только и того, что тень на плетень наводить умеет.
Мысль эта меня немного согрела, но осадок остался.
Сход мы застали на прежнем месте.
Поляна никуда не делась, и звери с нее тоже. Птицы так же гнули ветки плотными рядами, прыгуны так же торчали серыми столбиками под елями, а реликты лежали и стояли там, где мы их оставили, как будто эти три часа они просидели неподвижно и ждали именно нашего возвращения. Может, так оно и было.
Мы втроем вышли на середину.
Росомаха поднял косматую башку первым.
— Ну что, прогнал вас Леший? — проворчал он с ленцой, потягиваясь и выпуская когти в снег. — Отказался помогать, стало быть? И кого это вы сюда приволокли?
Я уже открыл было рот, чтобы объяснить, но Не успел.
Мерзлая земля под росомахой вспучилась и лопнула. Из нее в единый миг выметнулись корни, оплели зверя поперек туловища, захлестнули лапы, прошлись петлей под горлом и рванули вверх. Косматая туша взлетела на пять метров и повисла над поляной, а корни натянулись до тонкого хруста и треска шкуры и костей. Росомаха дернулся раз, другой, захрипел и обмяк, растопырив лапы в стороны.
Птицы разом снялись с веток и заметались над поляной черно-серым облаком. Волк Мрака вскочил, прижав уши. Лось шарахнулся назад и едва не завалился крупом в молодняк.
А я стоял на месте с открытым ртом и чувствовал, как по спине бегут мурашки размером с добрую горошину.
— А ты, росомаха, ни капли не изменился, — продребезжал дедок, задрав шляпку и глядя вверх на болтающегося зверя. — Каким уродился задавакой, таким и остался. Тебя сколько палкой по спине ни лупи, а норов поганый все одно наружу прет.
— Прости… — прохрипел росомаха сдавленно. Корень под горлом не давал ему толком набрать воздуха. — Прости, Лешрак. Не признал. Много лет прошло… исхудал ты что-то. Вот и не признал.
Лешрак. Значит, у него и имя есть.
Дедок стукнул посохом о мерзлую землю. Звук вышел тихий, суховатый, но корни послушались мгновенно, разжались и опустили тушу на снег почти бережно. Росомаха повалился на бок, откашливаясь и ловя воздух пастью, а корни ушли под наст и разгладились без следа, как раньше у шалаша.
И тогда поляна пала ниц.
Волк Мрака припал на передние лапы и уткнул черную морду в снег, теневые волны на его шкуре застыли. Лось согнул колени и опустил свою исполинскую корону рогов до самой земли. Василиск вытянул змеиный хвост и прижал петушиную голову к валежнику. Прыгуны попадали на брюхо все разом, целой колонией. Птицы, что успели вернуться на ветки, разом умолкли и склонили головы набок. Даже Миша позади меня грузно осел на задние лапы и наклонил лоб.
Стоял на поляне только я один. И, честно сказать, не знал, куда себя девать.
За две свои жизни я повидал начальства всякого. Видел, как перед приезжим министром стелется целый леспромхоз. Видел, как районное собрание встает при появлении первого секретаря. Но такого, чтобы перед кем-то на брюхо ложился матерый волчище размером с теленка и лось в три метра холкой, я не видел никогда. И тут до меня наконец дошло по-настоящему, что этот рассыпающийся сморчок с мухомором на макушке для здешнего зверья не просто сильный старик. Он тут царь и закон в одном лице.
Лешрак прошаркал на середину, опираясь на можжевеловый посох, и обвел поляну желтыми пуговицами глаз.
— Слушайте меня, — прокряхтел он, и голос его снова стал прежним, тем самым, от которого дрожала земля. — Я ПОМОГУ ВАМ. НО ВЗАМЕН ПОТРЕБУЮ ПЛАТУ.
— Какую же? — лось приподнял голову, не разгибая колен.
— ВЫ БУДЕТЕ СТЕРЕЧЬ ЭТОТ ЛЕС, КАК СТЕРЕГЛИ ЕГО МЫ. И ПОКЛЯНЕТЕСЬ МНЕ, ЧТО НИКОГДА БОЛЕ МЕЖДУ СОБОЙ ССОРЫ ИМЕТЬ НЕ БУДЕТЕ. Ни грызни, ни дележа, ни поганых языков. — Он ткнул посохом в сторону росомахи, который как раз пытался незаметно подняться на лапы. — А ИНАЧЕ НЕ ПОДНИМУ Я СВОЕЙ РУКИ, И НИ КАПЛИ СИЛ НЕ ПРИЛОЖУ К ТОМУ, ЧТОБЫ ДИКАРЯ УТИХОМИРИТЬ. Живите тогда сами как знаете.
По поляне пошел глухой ропот. Звери зашептались, поворачивая головы друг к другу, перекликаясь короткими фырканьями и щелчками. Волк Мрака поднял морду и посмотрел на лося. Лось моргнул тяжелым влажным глазом. Василиск сухо стукнул хвостом о валежник. Прыгуны запищали все разом.
А потом поляна загудела в один голос.
— Клянемся.
Лешрак ударил посохом о землю.
— ТАК ТОМУ И БЫТЬ, — проговорил дедок. — А теперь ступайте по домам и слушайте корни. Придет время, я дам знать, и мы соберемся вновь.
Звери переглянулись. По рядам прокатилось недоуменное сопение. Реликты явно рассчитывали, что все начнется прямо сейчас, сегодня, что их поведут в бой немедля, и такого поворота никто не ожидал.
— СТУПАЙТЕ, Я СКАЗАЛ, — повторил Леший.
Посох саданул о мерзлую землю второй раз.
И поляна опустела быстрее, чем я успел вдохнуть.
Птицы взмыли черной тучей и рассыпались над кронами. Прыгуны брызнули врассыпную серыми росчерками. Волк Мрака ушел в ельник длинными скачками, оставляя за собой темный дымный след. Василиск утек в бурелом, перебирая птичьими лапами. Лось-реликт развернулся, снес рогами добрый десяток молодых елок и растворился в чаще. Даже росомаха убежал так, что пятки сверкали. Древние твари, каждая из которых могла бы стереть меня в порошок одним движением, разбежались с той же поспешностью, что и мелкие грызуны при виде совы.
Я обернулся, чтобы сказать хоть слово Мише.
Миши на поляне не оказалось. Пятьсот килограммов испарились так тихо, что я не услышал ни единого хруста.
