— А толку от того? — спросил я, хотя ответ был очевиден по нынешнему результату.

— Никакого, — покивал Леший. — Пугать можно одного, ну десяток. А их приходило по сотне и по тысяче. Всех не перепугаешь.

Странное дело. Ждал я от этого разговора угроз, пророчеств, тумана в три слоя. А выходило, что старик мне рассказывает ровно ту же историю, которую в прежней жизни рассказывал мой наставник, дед Тимофей, что в свое время лесничим был, царствие ему небесное. Про то, как пришли лесовозы и как кончилась старая тайга. Только у Тимофея срок был тридцать лет, а у этого не пойми сколько сотен.

— А сорок лет назад что было? — спросил я.

Дед остановился так резко, что я едва не наступил ему на пятки.

Он стоял, опершись на посох обеими веточками-руками, и смотрел мимо меня куда-то между стволами. Молчал долго.

— Сорок лет назад ушла магия, — сказал он наконец. — В один день. Утром была, к вечеру не стало.

Интересно выходило. Как так могло получиться, что магия исчезла, считай, по щелчку выключателя? Это ж не мешок картошки, который можно вынести за раз и никому ничего не сказать. Это что-то природное, вроде электричества или магнитных полюсов. Оно откуда-то берется и куда-то девается, но, чтобы вся разом и меньше чем за сутки…

— И тогда мы стали осыпаться, — вздохнул Леший, затем поднял руку и поднес ее к своему боку, к той прорехе в плетении, где я еще у шалаша разглядел торчащие наружу высохшие корешки. — Мы из леса сделаны и лесом держимся. Магия нам вроде как тебе кровь. Пока течет — ходишь. Как вытекла, так и лег. Кто послабее был, те в первую же зиму рассыпались. Кто помоложе, те подольше протянули, года три-четыре. А потом и они. Стоял такой поутру, а к полудню на его месте куча хвороста, и никто уж не разберет, где хворост, а где брат твой.

Меня продрало морозом сильнее, чем от здешнего вечера. Я представил себе лес, полный вот таких стариков, тихо и молча превращающихся в валежник, и мне стало как-то не по себе. А ведь я, поди, по их останкам все это время и хожу. И камин ими же топлю.

Вроде дрова, а вроде…

Дед снова тронулся с места, и я заметил, как от его локтя отделилась тонкая веточка и упала в снег. Просто отвалилась, как отваливается сухой сучок от старой яблони, и все.

Я нагнулся и поднял ее. Легкая, серая, ломкая, а на изломе виднелась зеленоватая крошка, вроде мха.

— Отец. Обронил.

Лешрак обернулся, глянул на мою ладонь и махнул посохом.

— Брось. Их у меня за сорок лет столько выпало, что на добрую поленницу хватит.

Я подержал веточку еще секунду, ощущая пальцами, до чего она невесомая, и сунул в карман разгрузки. Что-то мне подсказывало, что кусок такого существа в снегу оставлять не следует. Дед смолчал, но шляпку в мою сторону повернул и держал так, покуда я не застегнул клапан.

— А ты сам как выжил-то? — озадачился я, ведь если его сородичи все, считай, вымерли, то этот что… самый сильный, выходит?

— Присосался, — сказал он. — Ушел в самую глушь, где корни старые и глубокие, где лес еще помнит, как оно было. Там своя сила осталась, тоненькая, вроде родничка. Вот я на ней и сижу сорок лет. Она меня держит, а я ее не отпускаю. Оттого и вид у меня, сам видишь, не царский. — Он оглядел свои прутики. — Раньше-то я тебе на две головы выше был. И череп носил медвежий, как положено. А нынче что осталось, то и ношу.

Он тронул пальцем-веточкой красную шляпку у себя на макушке, и вышло это до того по-стариковски, что у меня в груди неприятно потянуло.

— Сорок лет, — повторил я. — И все это время ты в дебрях сидел?

— Сидел.

— А как же так-то? А лес?

— А что «лес»? Лес сам по себе, — дед пожал плечами, вернее, тем местом, где у него плечи полагались. — Не берег я его, егерь, чего уж там. Врать не стану. Мне бы себя удержать, куда мне лес. Сидел да думал.

— Сорок лет? Не надоело? О чем можно столько времени думать?

— Надоесть могло, да только вопрос-то важный. Все никак в толк я взять не мог, куда она делась, магия наша, — он снова зашаркал вперед. — Слушал корни, слушал воду, слушал, что земля шепчет. Оно ведь, егерь, не бывает так, чтоб вода из ведра ушла, да дырки не осталось. Значит, дырка должна быть. И кабы я ее нашел, то не стоял бы сейчас тут с тобой. Совсем другим бы делом занимался.

Мы прошли еще немного молча. Синева между стволами загустела, и я начал жалеть, что не прихватил фонарь. Хотя какой там фонарь. Утром я вообще не рассчитывал, что дело кончится ночевкой в чужой чаще.

— И вот что тебе скажу напоследок, — вдруг обронил дед. — Не я один по этому лесу хожу с таким вопросом.

Я насторожился.

— Что ты имеешь в виду? Есть еще лешие?

Вот на это я бы очень рассчитывал. Если такие пускай и старички, но крепкие лесные колдуны из последних сил нам подсобят, то мы уж точно рогатую скотину уложим.

— Нет более леших, — повторил он угрюмо. — Ходит тут и еще кое-кто. Давно ходит, потихоньку. Все щупает, все вынюхивает. И, — дед хмыкнул, — куда как усерднее меня старается, потому как молодой еще и надежды не растерял.

Я едва глаза не закатил. Ну нельзя ж так постоянно разговаривать. Сказал «а», так договаривай и «б». А то тут чуть-чуть расскажет, там чуть-чуть утаит, и в итоге ни черта не ясно.

А уж тем более если тут кто-то, окромя канцелярских ученых, рыскал насчет магии, то мне и подавно знать надо. Выходит, браконьеры с рейнджерами были у нас далеко не единственными гостями.

— Придет время, поймешь, — добавил Лешрак.

— Далась тебе эта присказка, — буркнул я недовольно.

Дед не ответил.

— Ладно, — сказал я, махнув рукой. — Давай о деле. Что от меня требуется?

Вот тут дед оживился. Он приостановился, обернулся и постучал посохом по земле.

— Слушай внимательно, егерь, потому как повторять не стану. Силы у меня нынче не те, сам видишь. В том виде, в каком я перед тобой стою, я твоему рогатому дикарю только шляпку под лапы подставлю. Мне подняться надобно. Набраться. Для того я ритуалы стану проводить, в самой глуши, где корни старые.

Ну наконец-то. Подошли к сути и конкретике. Хоть тут туману нагонять не стал.

— Сколько времени надо? — уточнил я.

— Три дня. И три ночи.

— Ну так и колдуй себе. От меня-то что надо? Рядом стоять и свечку держать? Кровь невинной курицы?

— От тебя тишина нужна, — дед ткнул посохом мне под ноги. — Иди на свою землю, к своей дыре, и три дня чтобы ни одна тварь из нее за твой рубеж не вышла. Ни одна, слышишь? Ни большая, ни малая.

Я нахмурился.

— Отец, ты пойми, я по этой дыре не начальник. Оттуда лезет, когда ей вздумается. Иногда неделю тихо, а иногда за ночь три волны.

— Это уже твоя забота, — дед даже шляпкой не повел.

Замечательно. Прекраснее некуда.

— Допустим, у меня не вышло. И что тогда?

— Тогда всему ритуалу конец. Покуда тварь на твоей земле сидит, лес ее в свой счет не берет. А ежели одна такая у меня под корнями пройдет, то все насмарку. Начинать сызнова, а на сызнова у меня сил уже не хватит. И тогда, егерь, идите вы с реликтами на дикаря сами, а я погляжу издаля, чем оно кончится.

Три дня. Семьдесят два часа, за которые из Разлома не должно вылезти ровным счетом ничего.

Я прикинул расклад, и от этого расклада мне захотелось сесть прямо в снег, положить ладони на лицо и оттянуть его себе до самого подбородка.

Я потер ладонью шею под затылком и посмотрел в темнеющее небо.

Ну а куда деваться-то, Егор Палыч? Есть у тебя другие способы рогатого одолеть? В котелке пока ничего дельного не сварилось, так что руки в ноги и за дело.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я Лешраку. — Врать не буду. Не обещаю, что ни одна тварь не выйдет, потому что я не всемогущ. Будем надеяться, что три дня простоим тихо. А если не повезет, то чего уж там, костьми лягу, но не пропущу. Уж больно нам твоя помощь нужна.

Дед смотрел на меня снизу вверх довольно долго.

— Вот это ты хорошо сказал, — прокряхтел он. — «Лягу, но не пропущу». Старые слова. Такими просто так не разбрасывались. Я таких лет двести не слыхал.