— Вскипятите воды...

У старика оказался котелок, он сунул его в руки Димки Пирожкова: «Зачерпни снежка, да поплотнее набей!» — а сам завозился с фонарем — поднял стекло, ножом прочистил фитиль от гари. Посветлело в домике.

Поддерживаемая мужем, Тоня опустилась на колени возле собаки. Чабан глухо сказал:

— Не трогай бинты, марганцовкой промыл раны, не страшно. Две картечины попали, резать и доставать надо...

В углу шумно вздохнул директор: «Дела-а...» А старик-незнакомец с досады аж хлопнул себя по ляжкам: «Ну и угораздило собачке!» .

Тоня, беспомощно опустив руки, тяжело осела на пол и от невозможности помочь чуть ли не плакала:

— Я ведь только фельдшер...

— Оно конечно, — зарассуждал старик‚— ты ведь фельдшер, да по людям, а тут врач требуется по животным. Конструкция-то разная, у людей и у собачки, еще бы... непохожая. Не волнуйся, девонька, тебе в интересном положении никак нельзя убиваться. А то дитятке нехорошо будет, он там спит себе да спит, а мама заволновалась — и у него сон пропал.

Он склонился над неподвижной собакой, его пальцы ласково, невесомо пригладили холку с длинной шерстью:

— Охо-хо, дивная собачка, что телок, ей-богу, телок, в зубы не попадайся! Видать, стая на нее навалилась, ты и пальнул? — спросил старик у чабана, но тот промолчал, по-прежнему сидел неподвижно. — В одиночку аль на пару волкам ее не побороть, не-е... Не побороть! Она и больше осилит, а вот стаю... растерзали бы собачку. Они зимой с голоду лютые. Летом же волк овцу боится обидеть — ну как царапнет его копытцем! Пропадет тогда волчина, от жары заведется в царапине червь, и сгниет он заживо. Зато об эту пору... Охо-хо... А все ж хоть и разная конструкция, да не совсем. Это со змеюкой совсем разная, а тут и сердечко есть, и кровушка красная, и легкими дышит. Может, ей укольчик какой сделать, чтоб силенок поприбавилось со смертушкой сладить, а, девонька?

— Есть у меня кофеин...

— Вот и ладно! — обрадовался старик и снова обратился к чабану: — Собачке легче станет от укольчика, глядишь, доживет до врача. Укольчик... оно пользительно. По себе не скажу, не знаю, не испытал — не берет пока хворобина, я моторный, болестям за мной не угнаться. А старуха прихварывает, покряхтит, покряхтит, то за поясницу, то за сердце хватается. Ну, когда невмоготу, кличем нашу голубушку, врача участкового. Укольчик, другой — и закрутится старуха по дому, все в руках горит!

Старик дробненько рассмеялся, прикрывая ладонью рот, качал головой; видимо припомнив нечто потешное про свою старуху, совсем зашелся в смехе, аж слезы выступили. Вытирая кулаками глаза, он радостно всем сообщил:

— Смолоду она у меня юла-юлой, и-их, дым коромыслом в доме. А я нет, я степенный был. Куда там, расшевелила, разогнала, с тех пор не могу остановиться. В иной раз, жалеючи, скажешь: «Мать, а мать, присядь, передохни». Отмахнется, как от назойливой мухи: «Помрем, тогда передыхать будем. Наших делов за нас никто не переделает».

Под его затейливый говорок Тоня на печке прокипятила шприц, из ампулы набрала лекарства и замешкалась — куда колоть? Уж так, наверное, был устроен старик, что знал все, даже куда колоть собаку, — он сказал в полной уверенности:

— Коли под лопатку, тут ближей до сердца. — Он раздвинул шерсть: — Во-во, сюда давай.

Собака никак не среагировала на укол — не шевельнулась, ни один мускул не дрогнул. Старик опять пригладил ее холку:

— Потерпи, милая, потерпи, скоро полегчает. Моя старуха тоже не сразу очухивается...

Внезапно плавное движение домика прекратилось. Путники, озабоченные хлопотами о собаке, поначалу восприняли это спокойно, но потом почти все одновременно взглянули в оконце, и старик ахнул: «Мать честная, снег пошел!» Потапов с телогрейкой в руках выскочил наружу. Обеспокоенный Лепилин открыл дверь и встал в проеме, из-за его плеч выглядывали и директор, и старик, и Димка Пирожков. Лишь чабан Ташеев и Тоня не тронулись с места.

В блеклом рассвете — куда ни глянь — падал и падал крупный лохматый снег, и за его шевелящейся завесой исчезла степь, исчезла дорога, а трактор, хоть и близко он, едва угадывался в неясной темной глыбе.

По-разному отнеслись к снегопаду путники. Старик присел, просунул руку возле бедра Лепилина и ловил крупные снежинки, с радостным удивлением смотрел, как тают они на ладони:

— Ишь ты, снежок-то богатый... Это ничего, это... по весне растает, и землице польза великая, глядишь, хлебушко уродится, — бормотал он, разглядывая капли.

А Димка Пирожков подумал о Лешке Копытине: «Как же он жену будет встречать? До станции болыше ста километров, не добраться в непогоду... Помается Любанька, сидя на чемоданах...»

Привычно озаботился директор совхоза — о подвозе кормов на фермы, о доставке стройматериалов и о многом другом, чему наверняка помешает этакая хмарина. Хотя и приболел, хотя и ехал Глушаков с просьбой освободить от беспокойной должности, однако не был уверен, что учтут его обстоятельства. А раз так... он даже не пытался в мыслях своих откреститься от дел, которыми жил раньше.

Поначалу Лепилин отрешенно наблюдал за снегопадом — сыплет, ну и пусть сыплет. Но потом сообразил: если разыграется буран, и надолго, — может опоздать он в райцентр; подождет, подождет Вязников и обойдется без него, Лепилина. Поэтому забеспокоился он, каждая секунда остановки казалась ему попусту потерянным временем.

— Долго еще будем стоять? Ехать надо, быстрее ехать, — сказал Лепилин и уже хотел бежать к трактору, но из снегопада вынырнул Потапов. Перед дверью тот стряхнул снег с плеч.

— Плохо дело, дороги не видно. Я прошел вперед, поискать отметины. Куда там... Через десяток метров — как в яму попадаешь. Еле назад вернулся... Посоветуемся, Сергей Иванович? — обратился тракторист к директору совхоза.

Глушаков неторопливо вернулся в свой угол, прилег на лавку, покряхтел, прилаживаясь поудобней, и пробурчал:

— Посоветуемся... Какой я советчик, недавно здесь обитаю, а ты... ты же вырос тут, тебе и решать. Если не уверен, если не сообразишь, как положено, вон, к Ташееву обратись. Уж он-то все степные причуды изучил. Аманжол, скажи-ка Потапову насчет дороги, что делать будем, а?

За все это время в фигуре чабана не произошло никаких изменений: сидел он истуканом, а руки с малахаем стиснул коленями, и неизвестно — слышал ли разговор о разыгравшейся непогоде, взволновала ли непредвиденная остановка. Застыло темное широкоскулое его лицо, иссеченное глубокими бороздами морщин, глаза закрыты. Потапов подошел к нему, положил руку на плечо, потряс: «Аманжол, Аманжол, очнись!»

— Не сплю, слышал я, — почти не двигая губами, выдохнул Ташеев, но глаз не открыл.

— Лучше нам стоять на месте, — сказал Потапов. — Мы сейчас на полпути к Смайловке. Если поедем вперед или назад — запросто проскочим мимо! Переждать надо, и горючее сэконоим.

На полу волкодав подал признаки жизни: проскулил тонко, с хрипотцой, задвигал лапами, поднял забинтованную голову и, обессиленный, уронил ее. Чабан бросился к собаке — оглаживая, удерживал, чтобы не билась она; склонившись почти к уху собаки, Ташеев что-то быстро говорил по-казахски, умоляющие слова, казалось, дошли до Самолета — притих он, только по неподвижному телу пробегала судорога и в лад с ней вздрагивали лапы.

Ташеев выпрямился и встал лицом к лицу с Потаповым, от прежней его отрешенности не осталось и следа: махал руками, левая щека дергалась, полностью закрывая и без того узкую прорезь век, а на правой стороне застыл широко открытый яростный глаз.

— Буран долго будет, — прохрипел чабан, и Потапов отшатнулся от такой исступленности. — День будет, три будет, еще будет, дорогу занесет — куда поедешь? На месте мерзнуть будем? Самолет помирать будет? Нельзя в степи стоять, ехать надо!

— Мне что, — растерялся тракторист, — ехать, не ехать... Лишь бы не свалиться куда-нибудь, впереди ведь река, у нее возле Каменки берега крутые, если свалимся, то — в лепешку…