Но Торп не слушал его. Торп, широко шагая, вышел из храма и направился к берегу с обрушивающимися на него волнами.

– Это женщина, всего лишь женщина! – Донесся хриплый голос Торпа. – Я докажу это!

Маклин понимал, что привычный для этого человека мир разваливается у него под ногами, и что им движет отчаянная потребность в обретении уверенности.

Он видел, как Торп шел, пристально глядя вперед, на белую женскую фигуру, которая быстро, очень быстро плыла к нему, шел до тех пор, пока набегающие волны не обхватили его талию.

Маклин резко напрягся, пытаясь вырваться из ремней, которыми был привязан к столбу, и выкрикнул невнятное предупреждение.

Он знал, что Торп не слышит его. Но внезапный страх, охвативший самого Торпа, заставил того резко развернуться и броситься к берегу.

Быстро и неумолимо, вслед за ним метнулась скользящая по воде, гибкая фигура Тиамат. В лунном свете бледное лицо Торпа внезапно помертвело, когда белые руки сзади обвились вокруг его шеи.

Маклин услышал крик ужаса, который причудливо перемешался с ликующим серебристым возгласом. А затем две головы исчезли под водой.

ОН ДОГАДАЛСЯ позже, что висел какое-то время в полубессознательном состоянии на своих ремнях. Ибо следующим его отчетливым ощущением были руки, нервно развязывающие его, и пронзительный голос Де Фердье.

– Я видел! – громко повторял Де Фердье снова и снова. – Я видел, как это… что-то… появилось и утащило Торпа вниз!

Маленького ученого трясло, руки его так сильно дрожали, что он долго не мог отвязать ремни.

– И арабы тоже все видели! Они исчезли, разбежались! Маклин, что нам делать?

Странное, холодное спокойствие снизошло на душу Хью Маклина. Он невозмутимо ответил:

– Я иду туда, за ними. За Тиамат. У нее больше не будет жертв.

Де Фердье слегка отшатнулся от него.

– Ты спятил? Пойдешь в море, чтобы утонуть?

– Есть водолазные костюмы, – ответил Маклин. – Это автономные костюмы с баллонами для воздуха, достаточно прочные для любой разумной глубины. Я погружусь в одном из них.

Внезапно он повысил голос:

– А что мне еще остается? Мы разбудили нечто древнее и злое, из-за своего бездумного отношения к предостережению Мардука! Как будто наша современная наука – единственная наука, которая когда-либо существовала!

Маленький ученый всплеснул руками:

– Это безумие – то, что ты говоришь! И все же… я видел!

Маклин не обращал на него внимания в течении нескольких последующих, лихорадочных часов. Он подготовил один из своих водолазных костюмов. Это была простая конструкция с заплечным дюралевым кислородным баллоном, предназначенная для любителей-водолазов, ныряющих на небольшую глубину.

Он прикрепил свинцовые грузила к поясу, и с восходом солнца, тяжело шагая в ботинках со свинцовыми подошвами, направился снова к храму.

Испуганный Де Фердье последовал за ним. Маленький ученый широко раскрытыми глазами наблюдал, как Маклин снимает систрум Мардука с постамента с надписью и засовывает его себе за пояс.

– Маклин, ты сошел с ума! – воскликнул он. – Если ты думаешь, что в этом древнем магическом инструменте есть какая-нибудь сила…

Мрачным взором Маклин скользнул по надписи на камне.

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин произнес:

– В колоколе была сила.

Он повернулся и зашагал неторопливо к морю. Медленная, размеренная, грузная поступь тяжелых ботинок, нечеловеческие очертания гидрокостюма и шлема придавали ему вид какого-то допотопного божества, шагающего навстречу божественному суду. При каждом движении систрум издавал едва слышный звон, тише детского дыхания, и тем не менее, Маклину казалось, что волны шарахаются от него, словно испуганные лошади в своем стремительном движении к берегу.

Он зашел в волны прибоя, но в этот раз не было слышно певучего хрустального голоса, зовущего его. Вода сомкнулась над его головой. Он боялся воды. Он ощутил холод, его сдавливающую, вызывающую онемение тяжесть. На этот раз он не скользил, как во сне, с той же плавной бестелесной легкостью. Он шагал, и шаги его были медленными и болезненными, и в них не было радости.

Инстинкт – или воспоминание о своем сне – привели его к городу, и ему показалось, что в темно-зеленых глубинах моря прошли целые века, а сердце его стало тяжелее свинцовых гирь, которые удерживали его на дне.

Блеклое фосфоресцентное свечение, блеклый рассеянный свет, словно серебристое звездное сияние. Огромные обрывистые утесы, возвышающиеся за пеленой воды, и длинная чистая полоса песка. Хрустальные башни, высеченные из гребней разбивающихся волн. А наверху, на черном скальном карнизе – дворец Тиамат, похожий на упавшую звезду, примостившуюся на груди грозовой тучи. И Хью Маклин внутри своего сердца исторг надломленный, отчаянный призыв к переговорам.

Он знал, что он увидит, ведь он уже видел все это ранее. И все же это было потрясением – находиться в сознании, в полном ужаса сознании и видеть страну из своего сна.

Он понимал, что даже после всего случившегося все еще не вполне верил, что такое возможно. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может верить в подобное. Человек, если он хоть немного в здравом уме, не может не надеяться, что это был всего лишь призрачный сон.

Он двинулся дальше, по песку, по крошащимся ракушкам, медленной, тяжелой поступью судьбы. Судьбы всего человеческого рода, отрекшегося от древнего, чуждого величия ради спасения человеческой души.

Спящие уже не спали.

ОН ВИДЕЛ их на открытых пространствах – яркие дивные силуэты, резвившиеся вместе со своими морскими сородичами. Огромные поблескивающие рыбы стрелой проносились между хрустальными башнями, и люди Тиамат играли с ними, будучи более проворными, более грациозными, чем прирожденные дети моря. Игра, в которую они вместе играли, была больше, чем забава. Это был животрепещущий гимн радости, потому что долгий сон закончился, потому что скованные тела вновь обрели свободу. И море радовалось, а его дети приветствовали возвращение своих богов.

Хью Маклин шел меж коралловых стен города, и люди Тиамат, один за другим, останавливались, смотрели на него и отступали перед ним, а рыбы прекращали свою, сверкающую бликами игру, и тоже наблюдали за ним, неподвижно дрейфуя у белых плеч своих господ. Маклину показалось, что все движение в море прекратилось, как будто сама вода обрела жизнь и следила за ним.

Его рука лежала на рукояти систрума, и он чувствовал его звенящий, трепещущий шепот при каждом шаге.

«Скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать».

Люди Тиамат были напуганы.

Маклин посмотрел вверх, на дворец, и стал ждать.

Она явилась, как он и ожидал. Она явилась, словно всплеск жемчужной пены, яркая, как утреннее солнце, и ее красота пронзила болью сердце Маклина. Слезы, жгучие и ослепляющие, заполнили его глаза, и он стряхнул их, потому что должен был смотреть на нее, должен был рассмотреть ее отчетливо и навсегда, потому что для него больше не будет света и красоты во всем мире.

Темные волосы, обрамляющие нежное личико; кожа, нежная и блестящая, напоминающая мягкий жемчуг. Сильные изящные плечи и высокая грудь; вытянутая талия и стройные бедра; конечности, полные гибкой грации.

Он попытался разглядеть, чем же и насколько сильно она отличается от человека, и понял, что отличие заключается во внутреннем строении. В ней не было ни скованности, ни неуклюжей сочлененности суставов, ни тяжеловесности. Ее кости были легки и гибки, а все линии ее тела и его движения были изящными и совершенными, как волны, без угловатости или ограниченности. Она была первозданным, совершенным созданием, не изуродованная сдерживающими оковами эволюции на неласковой суше. Она была образцом, а человеческий род – всего лишь испорченным эхом.

Ему захотелось упасть на колени и поклониться ей. Более того, ему захотелось сорвать с себя этот сковывающий костюм, отягощавший его тело, заключить в объятия ее прелесть и поцеловать ее маленький, изогнутый ротик, который хранил в себе смех и насмешливое ликование всей водной стихии, что танцевала когда-то, на заре мира, под горячим, юным солнцем.