Он сказал себе, что должен узнать, в чем дело, иначе это оставит шрам страха в его подсознании.

«Все это объясняется достаточно просто», – убедил он себя. – «Надпись на храме, проклинающая любого, кто захочет «разбудить Тиамат», была тем, что стало толчком для моего сознания».

Маклин уже десять лет был погружен в вавилонскую археологию, в веру и мировоззрение тех самых людей древнего Шумера, которые впервые в истории возвели цивилизацию.

И их потрясающая легенда о том, как Мардук, воин и волшебник-царь, победил и сковал злую Тиамат и ее змеиный народ моря, была ему настолько знакома, что ожила в его сомнамбулическом сне.

«А ведь в этом сновидении были кое-какие вещи, которые не упоминаются в легенде», – с недоумением припомнил Маклин.

Он достал свои справочники и полистал страницы с транслитерацией древних клинописей, на которых описывалась эпическая история того первобытного конфликта.

«Злобной и прекрасной была Тиамат, из змеиного народа, жившего в море. Злу научала она из-под воды сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском. Дух небесный помни! Дух земной помни!»

Как будто непреклонный голос из глубины веков поведывал Маклину эту сагу о древнем и ужасном противостоянии.

«Их собственные хитрости против них применив, победил Мардук змеиный род, и погрузил Тиамат и ее орду в сон, дабы они не пробудились, пока не умрет мир. Дух небесный, помни! Дух земной, помни!»

МАКЛИН ДВАЖДЫ пролистал все страницы, ища упоминание про ту часть своего сна, где Тиамат говорила о большом колоколе, которым ее призвали, и который теперь мог бы ее разбудить.

Он не нашел такого упоминания. Наверное это была вымышленная деталь, созданная его собственным воображением, решил он. Ведь все остальное в его сне, очевидно, основано на его собственных воспоминаниях о древней легенде.

Этот довод успокоил его расшатавшиеся нервы. Тем не менее, спать ему не хотелось. Но когда он все-таки уснул, никаких снов больше не было.

При ярком свете утреннего солнца Хью Маклин почувствовал себя немного глупо, вспоминая эту ночь.

– Просто нервы, – проворчал он, бреясь. – Слишком много древнего Вавилона. Мне нужна доза в виде Нью-Йорка, ночных клубов, метрополитена.

Торп, зевая и потягиваясь, поприветствовал их, когда они подошли к храму на песчаном берегу.

Одетые в белые одежды, арабы-рабочие, которым было любопытно увидеть результат своих долгих раскопок, столпились позади, пока Де Фердье, вздрагивая от нетерпения, руководил удалением оставшихся блоков, закрывавших массивный вход.

– Самый древний тип шумерской каменной кладки! – тараторил маленький ученый. – Осторожно, не расколите эти блоки! А теперь мы заглянем внутрь.

Де Фердье смог войти, не сгибаясь, но остальным пришлось наклоняться в низком дверном проеме.

НАПРАВЛЕННЫЕ ПО сторонам лучи их мощных фонарей показали внутреннее пространство храма, представлявшее собой одно темное, прямоугольное помещение без окон. Прямо перед ними возвышался небольшой, каменный постамент высотой в четыре фута.

На нем были начертаны письмена, но не эта надпись, а вещь, которая стояла на постаменте, привлекла сразу же их внимание.

– Да ведь это систрум! – воскликнул изумленно Де Фердье. – Но не похожий на египетский, или любой другой известный тип.

Это был толстый золотой брусок длиной примерно в фут, с ручкой посередине, за которую его можно было держать. Из бруска выходили семь коротких систр, на золотые проволочки которых были нанизаны крошечные хрустальные шарики.

Волнуясь, Торп переводил глубоко высеченную надпись на постаменте:

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин взял систрум в руки и слегка встряхнул. Маленькие хрустальные шарики зазвенели, соприкоснувшись, на своих золотых проволочках.

Каким бы слабым ни был звук, на мгновение ему показалось, что он пронзил его ухо и мозг. Он почувствовал, что шатается…

– Положите его! – приказал Де Фердье. – Этот звук просто невыносим в этом замкнутом пространстве.

Восклицание Яна Рооса заставило их обернуться. Тучный голландский художник водил лучом фонарика по стенам комнаты.

Его полное лицо внезапно приобрело странное выражение. И когда Хью Маклин поднял глаза, он ощутил прилив таких же эмоций.

– Эти фрески… они странные, – озадаченно произнес Де Фердье из-за спины Маклина.

Древние фрески храма Тиамат показались Маклину более чем странными. Они были ошеломляющими.

Ибо они показывали город на дне моря – город хрустальных башен, коралловых стен и мостовых из серебристого песка. Над городом на огромном уступе сверкал хрустальный дворец, а вокруг дворца и города плавали змееподобные люди, которые были не совсем людьми.

– Та же самая сцена, точно такая же, какую я видел в моем сне прошлой ночью! – выдохнул Маклин.

Де Фердье выглядел пораженным, лишь на мгновение. Но затем он сказал:

– Ты, должно быть, пробрался внутрь и увидел это, в то время, когда у тебя был лунатизм.

– Но я тоже… – начал Роос и замолчал.

Теперь Маклин заметил, что в нарисованном подводном городе, рядом с плавающими змееподобными людьми моря ходили обычные люди – люди в древних шумерских одеждах, люди с безжизненными глазами и пустыми лицами.

Он вспомнил, как в его сне Тиамат говорила, что морской народ переносит людей земли, каким-то образом, для жизни в их городе. И еще он вспомнил фразу из древней легенды, которую прочел ночью:

«Злу научала она сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском»

– Смотрите, что я здесь нашел! – крикнул Торп высоким от волнения голосом.

В ЗАДНЕЙ части храмового зала в каменном, мощеном брусчаткой, полу зиял колодец футов восьми в поперечнике. Это был черный зев с водой, которая, очевидно, имела выход в море, бившееся о близлежащий берег.

По обе стороны от колодца возвышались два каменных столба, и эти два столба поддерживали массивную каменную перекладину, на которой висел колокол.

Колокол был из мерцающего хрусталя, раструб длиной шесть футов от кольца в верхней части до изогнутого края. На нем были выгравированы символы, не относящиеся ни к шумерскому, ни к какому-либо другому человеческому языку. И он висел так, что его нижняя треть была погружена в черную воду.

Маклин ощутил смертельную тяжесть, сдавившую его сердце.

– Колокол Тиамат, – прошептал он. – Колокол, которым в давно прошедшие времена они призвали ее, и который теперь может разбудить ее!

Теперь он знал. Он знал, что его странное видение этой ночью не могло быть просто сном, порожденным воспоминаниями.

Ведь в древних легендах, в его воспоминаниях о них, не было упоминания о таком колоколе. Но колокол, колокол, который Мардук не мог уничтожить, не разбудив народ Тиамат, был перед ними!

И вдруг Хью Маклин внезапно крикнул:

– Роос, не надо!

Рядом с хрустальным колоколом на каменной перекладине висела массивная, хрустальная булава-ударник. Никто, кроме Яна Рооса, не заметил этого.

Роос увидел ее, схватил и уже поднял, чтобы ударить по хрустальному колоколу. И ужас, зародившийся во сне, внезапно вызвал крик страха, сорвавшийся с губ Маклина.

Роос замер, свирепо глядя на Маклина глазами, которые в этот момент уже совсем не напоминали наивные голубые глаза голландского художника.

– А почему бы и нет? – хрипло спросил он. – Почему бы не зазвонить колоколу?

Маклин, увидев остекленевший, странный взгляд собеседника, уже без всяких сомнений понял, что Роос знает.

– Нельзя! – умоляюще воскликнул он. – Это означает…

Торп озадаченно уставился на них, но вмешался пронзительный голос Де Фердье.

– Маклин прав – ты хочешь положиться на случай и разбить этот колокол? – напустился он на Рооса. – Это бесценная реликвия!