Жаль, что она спала. Жаль, что такое дивное создание должно оставаться таким неподвижным.

ОН ВЗГЛЯНУЛ ей в лицо, в ее прекрасное лицо, которое источало зло, настолько превосходящее мелочные пороки обычной человеческой жизни, что оно переставало иметь смысл зла так, как его понимал Маклин. Ее затененные веки прикасались к щекам поблескивающими ресницами, и сердце Маклина сжалось от боли из-за того, что она спала, и он не мог посмотреть ей в глаза.

Но она могла разговаривать с ним! Сейчас Маклин отчетливо слышал этот певучий хрустальный голос своим сознанием и понял, что это ее разум обращается к его разуму.

– Да, это мой разум, – донесся ее нежный мысленный шепот. – Он не скован сном, как мое тело. Он может дотянуться и привлечь ко мне другие умы – как привлек твой.

Во сне Маклина охватил благоговейный трепет, страх сдерживал его жадное рвение.

– Ты – богиня Тиамат? – пробормотал он.

– Принцесса Тиамат! – донесся ответ. – Да, принцесса древней человеческой расы – расы, которая вернулась в море с суши, как вернулись громадные морские рептилии и огромные киты.

Ее мыслеречь стремительной вспышкой пронеслась через ошеломленный и погруженный в сновидение мозг Маклина.

– Мы, обитатели моря, были старше и мудрее людей суши. Вот почему мы стремились научить диких и варварских жителей суши нашим искусствам и мудрости. И мы многому их научили.

Маклин ощутил тяжелый груз веков в устремленных в прошлое мыслях Тиамат.

– Жители суши призвали нас огромным колоколом, звук которого был могуч. Они позвали, и мы откликнулись, поднявшись из моря, чтобы обучить их. Мы дали им первые основы цивилизации. Мы даже привели многих из них, благодаря нашему искусству, в этот морской город – людей суши, которые жили с нами здесь, в море! И они поклонялись нам как богам.

– Все, кроме Мардука, их царя. Он завидовал нам. Он скрывал свою ненависть, пока не овладел нашим искусством магической науки. И тогда Мардук объявил нас злом и использовал нашу собственную магию против нас, чтобы погрузить в этот парализующий сон, подобный смерти!

Горький гнев в мыслях Тиамат разгорался, словно серебряное пламя, а затем Маклин почувствовал, как он вновь сменился тупым отчаянием.

– Сон, сон, пока век за веком катятся по земле – но спят только наши тела! И в этом состоит весь ужас судьбы, которую вероломный Мардук обрушил на нас: наши умы должны оставаться бодрствующими!

Во сне сердце Маклина сжалось от сострадания к ней.

– Тиамат, неужели ты никогда не пробудишься? Неужели ты никогда не сможешь снова жить?

Мгновенно донесся ее ответ:

– Есть один выход! Большой колокол в храме на берегу – тот колокол, с помощью которого давным-давно жители суши позвали нас! Его вибрация способна уничтожить паралич, которым сковал нас Мардук! Это пробудило бы нас! Колокол до сих пор существует! Мардук не осмелился уничтожить его, ведь сам акт разрушения заставил бы колокол зазвучать и разбудил бы нас! Он смог только запечатать его, наложив на него проклятие. Тебе только нужно открыть запечатанный храм. Сначала уничтожь надпись на внешнем блоке…

– Сначала уничтожь надпись, – пробормотал машинально Маклин.

– …а затем отодвинь центральные блоки в сторону, – подсказала Тиамат серебристым шепотом.

– Центральные блоки… – снова повторил Маклин.

Внезапно, в его сне, ему показалось, что весь подводный мир вокруг него вздыбился и заколебался от сильного толчка.

А потом все закачалось и исчезло: и странный морской город внизу, и хрустальная башня, в которой он находился, и жемчужное ложе, на котором лежало спящее тело Тиамат, нечеловеческое и человеческое одновременно.

– Маклин! Маклин! – как будто сквозь воду, проревел оглушительный голос, после того, как все вокруг потемнело и померкло. – Проснись!

Маклин открыл ошарашенные глаза. Это был голос Торпа, и квадратное, агрессивное лицо Торпа оказалось совсем рядом с его лицом, когда тот яростно встряхнул его за плечи.

– Маклин, ты что творишь?

Маклин ошеломленно огляделся по сторонам. Он находился уже не у себя в палатке. Он стоял, при свете Луны, у запечатанного входа в храм Тиамат.

Но этот вход больше не был запечатан! Чьи-то руки отодвинули в сторону блоки, на которых были начертаны проклятие и предостереждение Мардука!

Его руки, – осознал внезапно Маклин! Его пальцы были в синяках и крови там, где они царапали блоки. Во сне, в своем сновидении он открыл давно запечатанный храм Тиамат!

В ЛУННОМ свете на суровом лице Торпа отражались изумление и растерянность.

– Почему ты тайком открыл храм? Почему не подождал до утра, как мы и планировали?

– Я не понимал, что делаю, – запинаясь, ответил Маклин. – Я ходил, как лунатик и мне снились сны…

Сны? Внезапно он почувствовал щемящую печаль от того, что неземная красота Тиамат была всего лишь сном.

Он снова увидел ее такой, какой она предстала перед ним в том загадочном видении: спящая в башне своего хрустального дворца, глубоко под водой, где ее чудесную красоту оберегают и охраняют причудливые создания из морских глубин.

Но был ли это всего лишь сон? Разве не ее разум подталкивал его открыть храм и позвонить в мистический колокол, который мог бы вновь пробудить ее к жизни? И разве не он в тот самый момент, когда ему это снилось, неосознанно выдергивал блоки с надписями, чтобы войти в храм?

Страх покрыл разум Маклина, как тонкая корка льда на поверхности воды. Сновидение, способное вот так овладеть разумом и телом человека, должно быть чем-то большим, чем простое сновидение!

Новые голоса отвлекли его от раздумий.

Разбуженные громкими возгласами Торпа, к ним подошли Де Фердье и Роос.

На помятом лице Де Фердье, чья тщедушная фигурка смотрелась нелепо в роскошном ночном халате, проступил гнев.

– Торп, Маклин, что вы тут вытворяете? Вы не имели права открывать храм без меня!

Торп пожал плечами:

– Я застал Маклина за этим занятием. Он говорит, что это был сон, вызванный приступом сомнамбулизма.

Массивное, тучное тело Яна Рооса напряглась, его лунообразное лицо и круглые, голубые глаза говорили о том, что он чем-то сильно ошеломлен.

– Сон? – пророкотал толстый голландский художник. – Я тоже иметь один такой, когда я пробуждаться – чертофф кошмар про это.

Он указал взмахом своей рыхлой руки на маленькую полоску пляжа, и на залитую лунным светом колеблющуюся гладь залива.

Маклин быстро взглянул на него. Неужели голландец тоже видел сон с Тиамат?

Безрассудная, жаркая ревность вспыхнула на мгновение в сознании Маклина при мысли о том, что его сон о странном свидании на дне моря со спящей принцессой разделял и Роос.

Его поразила собственная реакция. Неужели он сходит с ума, раз думает о таких безумных вещах?

Он взял себя в руки.

– Прошу извинить меня за храм, сэр, – сказал он Де Фердье. – Полагаю, мне так сильно хотелось открыть его, что когда у меня начался сомнамбулизм, я просто пошел и сделал это.

Маленький ученый выглядел успокоившимся.

– Думаю, что ничего страшного не произошло, Маклин. Но если кто-нибудь из наших арабских рабочих проберется внутрь до утра, они могут все разграбить.

– Я посторожу, – вызвался Торп.

Де Фердье кивнул в знак согласия и отвернулся.

– Предлагаю всем вернуться к своим койкам.

Ян Роос взглянул, чуть с украдкой, на Маклина, когда они подошли к палаткам.

– Маклин, этот сон твой… – начал он.

Снова Маклин ощутил укол беспричинной ревности, и это сделало его ответ резким.

– Не вижу смысла в обсуждении ночных кошмаров. Спокойной ночи, Ян.

Оказавшись в палатке, он не стал возвращаться на свою койку. Он зажег бензиновый фонарь, вытянулся на складном стуле, и машинально закурил, обдумывая случившееся.

Никогда ранее он не испытывал такого неприятного ощущения потери контроля, пусть даже и ненадолго, над собственнвм телом. И это потрясло его.