© Edmond Hamilton. Serpent Princess, “Weird Tales”, January 1948

Иллюстрации – Lee Brown Coye, Boris Dolgov (color)

Перевод – 07.2021

ХЬЮ МАКЛИН подумал, что он ведет себя сейчас как впечатлительный мальчишка с чересчур богатым воображением, а не как солидный, тридцатилетний ученый-археолог. Но это не помогло отогнать смутный, беспричинный страх, который его угнетал.

Он лежал уже несколько часов без сна на своей узкой походной койке. И вовсе не жаркая духота в маленькой палатке, не торжествующий рев прибоя Персидского залива по соседству не давали ему уснуть.

«Гнев Ану, повелителя неба; Энлиля, повелителя ветра; Отца, повелителя молнии; да падет на того, кто снова откроет этот храм и воспользуется его могуществом, чтобы пробудить нечестивую Тиамат и ее племя!»

Это жуткое заклинание, пронзившее сейчас сознание Маклина, засело в его памяти с утра, с того момента, когда они, впервые в истории, расчистили засыпанный и запечатанный вход, ведущий в их величайшую находку – в храм Тиамат.

Де Фердье, руководитель экспедиции, читал расшифрованные столбцы древней клинописной надписи, стершиеся от времени, тонким, дрожащим от волнения голосом. Речь маленького, пожилого ученого стала почти неразборчивой, когда Маклин и Торп подтвердили его трактовку текста своим переводом:

– Храм, посвященный змее-богине Тиамат! Это доказывает, что он является древнейшей находкой в вавилонской археологии! По сравнению с ней открытия Вулли в Уре и Де Моргана в Эламе выглядят молодыми!

Роос, неуклюжий, толстый голландский художник, рисовавший эскизы для экспедиции Де Фердье, был единственным, кто выглядел тогда обеспокоенным.

Он стоял вместе с ними в песчаном раскопе на самом берегу голубого залива, и озадаченно смотрел на квадратное, массивное каменное здание и на блоки с надписями, закрывавшими вход в него.

– Но почему? – недоуменно спросил он. – Почему они наложили столь ужасное проклятие на свой собственный храм?

«Энки иссушит его тело, Неграл заморозит его душу, Шамаш сожжет его в огне, – того, кто снова пробудит обитателей бездны, которых я, Мардук, сковал!»

– Тиамат была змеей-богиней морских глубин, в древней вавилонской мифологии, – объяснил Де Фердье. – Она и ее злобный род, как предполагается, были каким-то образом скованны Мардуком, древним героем-царем.

Глаза маленького ученого загорелись.

– Всегда считалось, что Мардук был всего лишь солярным мифом, но эта надпись доказывает, что он действительно существовал! Правитель, из эпохи зари мира, уничтоживший культ Тиамат! Мы узнаем об этом побольше, когда завтра откроем храм!

До завтра оставались считанные часы. И все же Маклин никак не мог уснуть из-за этой смутной угнетенности.

«Это просто смешно», – подумал он с новым приступом отвращения к самому себе. Люди, высекшие эту надпись, превратились в прах более шести тысяч лет назад. Они, их заклинания и проклятия были теперь лишь материалом для научной монографии.

Маклин знал один старый трюк со сном, которому научился у азиатского шамана. Он применил его сейчас, заставив свои ноги, все части своего тела расслабиться.

Он уснул. И вдруг, почти мгновенно, то смутное чувство угнетенности, которое он испытывал, внезапно переросло в ужас.

СНАЧАЛА ПРИШЕЛ звук. Слабый и отдаленный, словно эхо воспоминания о звуке. Он подкрался к нему сквозь ночь и коснулся мягкими холодными пальцами, и каким-то образом он понял, что это за звук. Кто-то давным-давно, в другом мире, ударил в огромный хрустальный колокол. Хью Маклин услышал его голос, звучащий до сих пор, чистый, нежный и порочный, похожий на биение чужого сердца.

В своем сне Маклин увидел, как он встает и выходит из палатки, потому что звон колокола позвал его, и он знал, что должен идти.

Он стоял на берегу темного моря, вглядываясь вдаль, и теперь хрустальный, чистый звон колокола смешивался с шумом волн и морского ветра, но при этом не затихал, а, напротив, становился все громче. Он все звал и звал его, и Хью Маклин последовал за ним – прямо в море.

Черная вода сомкнулась над его головой. Он не боялся воды. Он не чувствовал холода, не испытывал потребности в дыхании. Он ощутил, как стремительно скользит вниз, все глубже и глубже в бездну, а колокол все пел и пел для него.

Он боялся колокола. Ужасно боялся. И все же, погружаясь в кромешную тьму океанских глубин, он ощутил стремительно разрастающееся, восторженное нетерпение, которое захватило его, как внезапный пожар.

Затем к нему пришло странное понимание, хотя во сне оно не казалось странным. Прекрасный, кристально чистый голос колокола был всего лишь более сильным эхом другого голоса, более нежного, более прекрасного, более недоброго.

Женского голоса, зовущего из дали ночных сумерек моря.

Бледно фосфоресцируя, неяркий свет разлился вокруг, словно звездное серебристое сияние. Маклин понял, что он почти на месте. Он увидел огромные утесы, отвесно вздымающиеся за завесой воды, и длинную чистую ленту песка и выбеленный ракушечник, устилавший дно океана. Он увидел… город.

Хрустальные башни, вырезанные из прозрачных бело-зеленых гребней разбивающихся волн. Стены из кораллов и мостовые из сияющего серебристого песка. Он пролетел над скоплением крыш, укрытых между двумя складчатыми отрогами черных утесов. Он посмотрел вниз и увидел размытые, неподвижные фигуры, спящие в хрустальных покоях и видящие сны, столь же древние, как само море.

Но он не остановился. Он бросился вперед с неистовым, жадным рвением.

Над городом, отдельно от него, подобно алмазу на некоем огромном первобытном алтаре, на выступе скалы возвышался хрустальный дворец. И женский голос зазвучал в душе Хью Маклина, радостный и полный силы.

Он проплыл сквозь сияющие стены, словно сквозь разбившуюся звезду, – и оказался во дворце.

Вверх по безмолвным, сверкающим залам, двигаясь с плавной легкостью, как во сне. Вверх, мимо сводчатых покоев, где огромные золотые двери были распахнуты настежь и колебались в такт величественному дыханию моря. Вверх, на самую высокую башню, и тишина была глубже смерти.

Она ждала его там.

Никто не преграждал путь. Никто не охранял дверь, там лишь порхала стайка маленьких рыбок, словно облако бабочек. У нее не было ни служанок, ни придворных, никого, кто бы ее обслуживал. Но даже сейчас у нее были поклонники. Огромные сумрачные существа, медленно-медленно шевеля плавниками, парили в прозрачной воде вокруг нее, пока она спала, а одна длинная, изогнувшаяся фигура любовно обвилась вокруг нее, положив поблескивающую голову ей на плечо, и уставившись на нее холодными, странными глазами.

Маклин видел все это смутно, так же смутно, как и высокий прозрачный свод потолка и ложе, на котором она лежала, походившее на раскрытую, сверкающую как перламутр, раковину. Но это не имело значения. Она была всем тем, что имело значение.

Ее голос был бы подобен волшебному колокольчику, звенящему серебром в его сердце. Если бы она двигалась, ее тело обладало бы грацией всех блистательных детей моря, изящной силой, чудесной непринужденностью и ловкостью. Ее конечности были гладкими, вылепленными из светлой белизны пены, и казалось несправедливым то, что они остаются такими неподвижными.

Она была человеком и в то же время не была человеком. Она была красивее любой человеческой женщины, которую Маклин когда-либо видел. Она была прекрасна, как утро мира, когда боги родились из солнечного света, морских волн и напора ветра. В ней не было ни слабости, ни страха, ни изменчивости. Тяжелая поступь веков человеческих никогда не касалась ее, и каким-то образом Маклин знал, что для нее не существует такого понятия, как смерть.