Он посмотрел ей в глаза.

Он пожалел, что сделал это. Он пожалел, что он не смог довольствоваться тем воспоминанием о ней, когда он впервые увидел ее, с закрытыми во сне веками.

Темные непостижимые глубины, и более светлые оттенки, словно песчаные отмели, и мелкие, блуждающие блестки света, будто прикосновение лунных лучей. Давно забытые знания и полузабытые видения были в ее глазах.

Эти глаза видели, как стяги всех существовавших человеческих наций вздымались, тускнели и рассыпались в прах, и тем не менее в них не было печали – они были похожи на глаза ребенка, наблюдающего за бесконечным и увлекательным представлением. В них были молодость и радость, а главное, это были глаза женщины, и они улыбались.

Хью Маклин забыл о холоде и о давящей тяжести моря. Он забыл о скипетре Мардука и о том, для чего спустился сюда. Очень тихо он произнес ее имя:

– Тиамат! Тиамат! – И звук этого имени внутри его шлема был подобен шепоту далекого прибоя, смеющегося над земными оковами.

Знакомый голос из его сна прозвучал в его сознании, словно серебряная речь, превращенная в мысль:

– Зачем ты пришел, Хью Маклин?

Долгое время он не мог ответить. Спокойное море ждало, и обитатели города ждали, и огромная рыба лежала неподвижно и ждала. Систрум тоже молчал, не колеблимый каким-либо движением воды.

И Хью Маклин не мог ответить Тиамат, из-за того, что ее взгляд был устремлен на него, и он знал, что она знала ответ на этот вопрос еще до того, как он покинул храм, и что она смеялась над ним.

Она не боялась. Ее народ мог бояться, но не Тиамат. Он знал, что даже Мардуку оказалось не под силу заставить ее бояться.

Наконец он ответил хрипло, высказав вслух мысль, которую, как он знал, услышит ее разум.

– Ты знаешь, зачем я пришел.

ОНА ПОДПЛЫЛА к нему, незаметно оказавшись поближе. Ее тело сверкало теплым, мягким блеском жемчуга. Руки Маклина потянулись к ней – неосознанно, как у слепого, и ее смех раздался в его сознании легким, серебристым журчанием.

– Я знаю, – сказала она. – А ты знаешь?

Он должен сказать ей. Он должен посмотреть ей в глаза и сказать. Эти слова причиняли ему боль, одно за другим, когда он выталкивал их из себя.

– Ты злая, Тиамат. Ты убила моих друзей. Ты…

Он остановился. Было так тяжело говорить. У нее было вытянутое и восхитительно стройное тело, а ее плечи казались белыми кораллами под черными, колышущимися волосами. Он попытался вновь:

– Я пришел, чтобы…

Он не мог произнести это. Это было богохульством. Это было даже хуже, чем если бы он сказал: «Я пришел убить тебя.» Сковать эту дышащую трепетом красоту живой смертью…

Тиамат улыбнулась и прошептала:

– Ты пришел, потому что любишь меня.

И Хью Маклин знал, что она права.

Она лениво вытянула вверх свои белые руки и сказала:

– У меня и раньше были любовники из мира мужчин.

Она подплыла еще ближе, влекомая дыханием моря, и глаза ее были веселы и полны света.

– Тебе бы хотелось этого, Хью Маклин? Любить меня, находиться со мною все время?

– Да, – сказал он. – Да.

Он сгорал от желания просто быть рядом с ней, смотреть, как она движется среди хрустальных башен, и слушать радостную мелодию ее голоса. Благодаря ей человек может оценить чудо вечной жизни, молодости и неувядающей красоты.

– Сними свой шлем, Хью Маклин. Эту уродливую штуку, скрывающую от тебя красоту моря. Позволь воде коснуться тебя. Позволь мне прикоснуться к тебе, позволь мне поцеловать твои губы и освободить тебя от земли навсегда.

Ее руки, тянущиеся к нему. Ее губы, нежные, страстные и смеющиеся…

– Сними свой шлем, Хью Маклин.

Он хотел этого, он жаждал этого, но одно последнее, страшное воспоминание удержало его. Запавшая в память картина на стене храма, с изображением других людей, которые откликнулись на зов Тиамат.

– А с ними как? – резко спросил он, перекрывая стук своего сердца. – Были ли они счастливы здесь, эти мертвые, которые не могли по-настоящему умереть?

– Почему ты их так называешь? У них была вечная жизнь, пока Мардук не уничтожил их, потому что он был смертным и сам должен был умереть. Посмотри вокруг. Неужели ты можешь быть несчастным здесь?

«Нет», – подумал Маклин, – «Только если можно быть несчастным в стране фей».

– Неужели ты можешь быть несчастным здесь – со мной? – спросила Тиамат.

Маклин медленно поднял руки и начал возиться с тяжелыми болтами-застежками шлема.

Именно в этот момент появились Роос и Торп, они неуклюже проталкивались между морскими жителями. Они потеряли свою богиню, они разыскивали ее, и теперь они ее нашли.

Они брели к ней по песку, спотыкаясь, их человеческие тела были плачевно непригодны для этой цели. Огромный голландец, худощавый, крепко сбитый Торп – люди, которых Маклин знал и с которыми работал, – но они больше не были людьми.

Они были ничем, ни зверем, ни рыбой, ни чем-либо еще, что обычно живет под солнцем. Они даже не были живыми. Они не дышали, потому что не нуждались в воздухе, теперь, когда их жизнь была всего лишь псевдожизнью, поддерживаемой в них магией древней, злой науки.

Их лица были пустыми, терпеливыми лицами мертвых, а в их глазах не было ни осмысленности, ни души, ни надежды.

Пока они не увидели Тиамат.

И ТОГДА, словно зажглись факелы в темной пещере. Они подбежали к ней, словно собаки, упали у ее ног и склонились.

– Они тоже твои любовники? – тяжело спросил Хью Маклин.

Глаза Тиамат сузились – она почувствовала тошнотворный, леденящий ужас, поразивший его, как удар. Но она лишь улыбнулась:

– Один уродлив, другой стар. Ты молод, Хью Маклин, и ты не уродлив.

Ее лицо было прекрасным, соблазнительным, страстным, с губами, которые предназначались только ему одному.

– Сними свой шлем. Останься со мной – и люби меня.

Роос протянул свою морщинистую от воды, дряблую руку, прикоснулся к ее маленькой ступне и прижался к ней лбом.

Маклин отдернул руки от шлема и схватился за систрум, и золотая рукоять, казалось, обожгла ему руку.

Он увидел ужасный гнев, вспыхнувший на лице Тиамат.

Он увидел, как находившиеся в ожидании ряды ее людей перемешались в хаосе, в движении, в атаке.

Он почувствовал, как страх, что был сильнее страха смерти, пронесся волной по морю, и вся вселенная наполнилась мчащимися серебряными телами, словно звездным дождем.

Он почувствовал, что падает под напором атакующих, но систрум все еще был у него в руке и он потряс им, а из-за удара при падении систрум прозвенел еще громче.

Больше сердцем, чем слухом, Маклин услышал, как первый, пронзительный звон систрума перерос в ужасный, сокрушающий меч звуковой вибрации.

Звук может ошеломить, звук может поразить нервные центры. И этот ужасный, пронизывающий звук может оглушить их до паралича.

Ему показалось, что весь поток живых существ, мчавшийся на него, был мгновенно поражен и заморожен этой грозной, пронизывающей нотой, которая поразила и оглушила их более чувствительные мозги. Ему показалось, что замерла вся жизнь – и в воде и на земле.

Страшный голос Мардукова систрума повелел, и мир покорился, и Хью Маклин опустился на колени на дно моря, ослепленный слезами, потрясая скипетром, сотворенного из золота, хрусталя и живой смерти.

Через некоторое время он выронил систрум, лег и тоже замер.

ХЬЮ МАКЛИН поднялся и выпрямился на морском дне, словно старый и сломленный человек. Он поднял с песка скипетр Мардука и засунул его снова за пояс, а затем взглянул на то, что он совершил.

Хрустальные башни стояли, как и прежде, но купола у них треснули и раскололись от вибрирующего голоса систрума. Рыбы разбежались во все стороны. А на песке, между разрушенными башнями, спали люди Тиамат.

Во всем городе двигались только два существа – Роос и Торп, у которых структура человеческого тела, как и у Маклина, была слишком груба, чтобы их могла парализовать едва ощутимая вибрация. Они сидели, скорчившись на песке, как два плачущих ребенка, и не сводили глаз с Тиамат.