— Это скорая, — объясняет Миша. — Она летает, чтобы успеть всех спасти. А то на дорогах бывают пробки.

Ну, логично. Гриша бы обрадовался, научись наша машинка летать.

Внизу рисунка печатными буквами написано: “НАША ТЕТЯ МАРИНА”.

Всего три слова. Детские нетвердые буквы, некоторые пляшут, “Р” смотрит в другую сторону. Но они бьют в самое сердце.

Наша.

Я осторожно провожу пальцем по краю листа.

— Миш…

Голос подводит. Вот же позор. Фельдшер Летунова, гроза всех старушек с бородавками, сейчас расплачется из-за детского рисунка.

— Тебе не нравится, да? — тревожится Миша.

— Мне очень нравится, — качаю головой. — Мне такого еще никто не дарил.

Просияв, он объясняет:

— Папа помог придумать подпись. Сказал, что так лучше звучит, чем просто «тетя Марина».

Я поднимаю взгляд на Дениса. Тот стоит чуть в стороне и смотрит на меня так тепло, что у меня мурашки ползут по коже.

— Наша? — спрашиваю с улыбкой.

Денис подходит ближе.

— Ну, если ты согласишься, конечно же. Хотелось бы, чтобы статус, который я обозначил сегодня, был правдой.

— Ну, раз уж речь о статусах… как я могу отказаться?

Денис не успевает ничего добавить, потому что Мишка вскакивает со скамейки и нетерпеливо тянет меня за руку.

— Пойдем на качели? Папа плохо качает. Запрещает делать «солнышко»!

— Вообще-то я тоже запрещаю!

— Ну Мари-и-ина, — тянет он таким тоном, будто называл меня так всю свою жизнь.

Мы идем к качелям. Миша усаживается, я встаю сзади и начинаю раскачивать осторожно, сильно, но без «солнышка». Уж извините, обойдемся без переломов. Плечо Дениса почти касается моего. Няня сидит на скамейке и вяжет то ли шарф, то ли плед — какое-то длинное шерстяное нечто.

А Миша заливисто смеется.

И всё становится чуточку проще.

Нет, конечно же, я в одночасье не превращаюсь в женщину без страхов и комплексов. Такое бывает только в плохих романах или рекламе психологических марафонов. Я всё еще полненькая Марина Летунова, фельдшер скорой помощи, уставшая, язвительная, временами невыносимая.

Но сейчас рядом со мной Денис и Миша, а еще у меня есть рисунок (вообще-то два, первый так и висит на холодильнике).

И мне так спокойно и весело, что даже сон отходит на второй план.

Позже, когда няня уводит Мишу за мороженым, мы с Денисом остаемся у скамейки вдвоем.

— Ты у меня такая красивая, — мурлычет он мне на ухо. — Само совершенство.

— Я целые сутки не спала, а еще на меня вырвало младенца. Я, конечно, отмылась, но запах…

— Поверь, от этих слов ты стала еще краше! — смеется Денис.

И прижимает меня к себе.

— Денис, — говорю, пока окончательно не увязла в нем, — я не знаю, как быть… с вами.

Он улыбается, но глаза остаются серьезными.

— Давай начнем с малого. Например, со свидания. В твоем плотном графике найдется местечко для преданного поклонника?

— Угу, преданный поклонник, — хмыкаю я. — Самый красивый парень школы… и, как оказывается, не только школы.

— Так дело не в красоте. Ты занимаешь все мои мысли. Что тогда, что сейчас. Но теперь я хотя бы не боюсь сделать первый шаг.

Он наклоняется и целует меня.

Сначала в уголок губ, словно дразня, и я не успеваю даже возмутиться, потому что следующим движением он забирает мой вздох. Никакой осторожной разведки или пауз, в которые можно включить мозг и сказать: «Так, Марина, держим дистанцию, тут же дети». Денис целует так, что весь мой здравый смысл с позором убегает в ближайшие кусты.

Я тяну его ближе к себе. Пальцы сминают плотную ткань воротника куртки, губы раскрываются под напором языка Дениса, и в груди становится тесно от жара. Воздуха не хватает, и мне срочно нужно еще больше Воронова. Хочу пропитаться его запахом. Хочу дышать с ним в унисон.

Рука Дениса ложится мне на спину, скользит выше, между лопаток, вторая обхватывает талию, и я забываю, где мы находимся. Парк, скамейка, дети, няня у киоска с мороженым — всё отступает за границу моего внимания. Есть только его рот, горячий и требовательный, его пальцы, от которых по коже расходятся мурашки, и мое совершенно неприличное желание не останавливаться.

Я сама углубляю поцелуй — неуклюже, слишком жадно, без всякой красивой романтичной плавности. Денис отвечает сразу, с таким рваным вдохом, что у меня всё проваливается вниз живота. Он прижимает меня к себе крепче, и я чувствую, как быстро бьется его сердце. Или это мое? Уже непонятно. Мы оба дышим сбивчиво. Так, будто не могли найти друг друга долгие годы.

Ах да, ведь так и было.

Его губы уходят с моих — к щеке, к линии скулы, ниже, к самому краю челюсти. Я застываю, запрокинув голову, и понимаю, что еще немного — и мне придется срочно окунуться в фонтан, потому что тело плавится от близости с этим мужчиной.

А заниматься всякими непотребствами на детской площадке всё-таки неприлично. Да и незаконно.

— Марин… — хрипло произносит Денис, снова находя мои губы.

И всё, я пропала.

От собственного имени на его губах меня накрывает сильнее, чем от любого комплимента.

Когда Денис, наконец, отстраняется, я не сразу открываю глаза. Стою, вцепившись в него, как последняя дурочка.

— Ну? — спрашивает он тихо, и в голосе у него слышится улыбка.

— Что «ну»? — бормочу я, не отпуская его куртку. — Если выражаться медицинским языком: пациент дезориентирован, но жалоб не имеет.

Денис смеется негромко и коротко целует меня еще раз.

— Жалоб точно нет?

— Есть одна, — признаюсь я, чувствуя, как щеки горят. — Почему так мало?

Он смотрит на меня, и в глазах у него темнеет, от чего я тут же жалею о собственной смелости. Вернее, не жалею. Просто понимаю: если он сейчас снова наклонится, я вообще забуду обо всем разумном.

Нас прерывает Мишка, который бежит обратно с мороженым и кричит:

— Папа! Марина! Я вам тоже дам попробовать немножечко! Только сильно не кусайте!

— Щедрый мужчина растет, — ухмыляюсь я.

— Весь в отца, — невозмутимо отвечает Денис.

Мы смеемся.

После чего дружно поедаем мороженое, а потом семейство Вороновых провожает меня до подъезда.

«Я уже скучаю», — приходит сообщение от Дениса, стоит мне переступить порог квартиры.

«Я тоже», — отвечаю честно.

И, глупо улыбаясь, падаю на кровать.

С Матросом Денис знакомится через неделю. Ну, как знакомится. Не то чтобы я планировала встречу соседского кота и своего мужчины. Просто Миша сегодня с бабушкой-мамой Дениса, а мы сходили в кафе, поужинали — и я решила показать, где живу.

Тут-то и появился Матрос.

Он, как любой уважающий себя мужчина с характером, встречает нас у двери и делает вид, что это я пришла к нему домой.

Сидит на коврике, хвостом обвил лапы, взгляд тяжелый, обвиняющий. Мол, где шлялась, женщина? Миска пустая, маршрут мне не доложила и вообще от тебя пахнет карбонарой.

Денис за моей спиной уточняет:

— Ты не говорила, что у тебя есть кот.

— Так у меня и нет кота, — ворчу я, пытаясь отпихнуть Матроса ногой. — Это соседский.

— Выглядит как будто твой.

С Денисом оказалось легко. Я переживала, что общие темы закончатся на третьи сутки, и нам будет не о чем разговаривать. А с нашим темпом жизни и редкими встречами-пятиминутками — это чревато проблемами. Ну а что, встретились, помолчали, разошлись.

Но как-то так вышло, что нам было и о чем поговорить, и о чем помолчать.

Вот теперь мы стоим у моей двери.

Проходим в тесный коридор съемной квартиры, где на крючке вешалки висит моя рабочая куртка, на тумбочке лежат вещи, а из кухни уже доносится требовательный кошачий вопль.

ДА КОГДА ОН УСПЕЛ?!!

— Давай покормим твоего кота, — предлагает Денис, разуваясь.

Неловкость сразу же отпадает, ибо куда уж тут смущаться, когда вы пытаетесь накормить нахлебника, который вовсю трется о ногу Дениса.

Я достаю из холодильника пакетик, купленный специально для этого жильца на две семьи. Матрос тут же забывает про все высокие материи и начинает кружить возле меня. Денис опирается плечом о косяк.