От моего замечания ее глаза слегка сужаются.

— Чарли. И я ни для кого не нянька, — отрезает она.

— Ага, ну мне послышалось именно это, — говорю я, снова переводя взгляд на Шона, который лишь качает головой.

— Прошу прощения, дамы. Рай обычно не такой грубый. Он просто ведет себя как козел, потому что злится на меня. Он, мягко говоря, не в восторге от того, куда сворачивает его карьера, и почему-то винит во всем меня, а не разумные советы врачей. Но я надеюсь, что он придет в себя после того, как у вас появится возможность поработать с ним, мисс Шторм.

Чарли делает шаг вперед, и ее сапфирово-синие глаза впиваются в меня.

— Я вам не враг. Я здесь, чтобы помочь.

Я усмехаюсь.

— Вопреки тому, что наплел вам Шон, мне не нужна помощь. Мне просто нужно время.

Она цыкает языком.

— Давайте сразу проясним одну вещь, Рейнтри. Вам нужна моя помощь, а я здесь не для того, чтобы быть вашей грушей для битья. Так что срывайте злость из-за своего положения где-нибудь в другом месте. Я не стану терпеть дерьмовое отношение. Я здесь, чтобы работать. И вы здесь, чтобы работать. Если вы будете это делать, мы отлично поладим. Но если вы опоздаете, придете с перепоя или будете работать вполсилы, я отправлю вас первым же рейсом туда, откуда вы, черт возьми, приехали. Но если вы будете слушать и выполнять программу, которую я составлю, я научу вас держаться на бронке и, возможно, спасу вашу карьеру. Идет?

Научит меня держаться на бронке? Едва сдерживаю смех.

— Посмотрим, — говорю я.

Она усмехается.

— Я ломала мужчин и покрепче тебя, ковбой.

Я пристально смотрю ей в глаза.

— И откуда тебе знать, насколько я крепкий? — спрашиваю я.

Рядом со мной давится воздухом Шон, и мы все оборачиваемся к нему.

— Извините, — кашляет он, стуча себя кулаком по груди.

Чарли оглядывается через плечо.

— Мэтти, покажи нашему гостю, куда бросить вещи. — Затем она снова поворачивается ко мне. В ее глазах вспыхивает вызов. — Начнем после обеда, мистер Рейнтри.

— Брайс. Но друзья зовут меня Рай.

— Отлично. Пусть будет Брайс, — колко отвечает она. — У тебя есть час. Начнем с работы на корде.

— С работы на корде? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Я тебе не зеленый новичок, блять.

— Вот и славно. Тогда докажи это.

Она разворачивается и идет обратно к амбару. Я стою так секунду, провожая ее взглядом, а потом кошусь на Шона.

— Что за херня, Шон?

— Настраивайся на позитив, — ухмыляется он. — Она как раз то, что тебе нужно.

Я хмурюсь.

— Мне нужно выпить.

Он смеется.

— После тренировки. — И кивает Мэтти: — Он полностью в вашем распоряжении.

Я смотрю, как пикап скрывается за поворотом дороги. В животе привычно завязывается тугой узел протеста. Терпеть не могу, когда мне указывают, что делать.

Никогда этого не любил.

Но у меня нет выбора, придется играть по их правилам — пока что.

Потому что, по правде говоря, даже если я буду ненавидеть каждую секунду этого концлагеря, я просто не знаю, чем еще мне сейчас заняться. Всю свою жизнь я хотел быть только наездником на быках. Родео — это единственное, что я умею.

Я рожден для арены и ревущей толпы.

Это мой мир.

И здесь, возможно, мой последний шанс в нем остаться.

Я перехватываю чемодан и поворачиваюсь к Мэтти, натянув вежливую улыбку.

— Ведите.

Она провожает меня к грунтовой тропинке, которая петляет за главным домом, проходит через сад и углубляется в рощу высоких скрученных сосен. Сразу за этим леском, густо заросшим прямыми деревьями, стоит коттедж.

Он крошечный, но крепкий, построенный из потемневших от времени сосновых бревен — из тех, что, кажется, пережили не одно десятилетие скалистых снегов и палящего солнца Скалистых гор. Жестяная крыша выцвела до матово-серого цвета, а крыльцо тянется вдоль всего фасада, слегка проседая посередине, будто пара старых досок не отказалась бы от замены. По обе стороны от двери стоят два кресла-качалки, а над входом висит старая ржавая подкова.

Мы поднимаемся по ступеням крыльца. Отсюда слева открывается широкий вид: огороженные пастбища, далекие горы и слабое мерцание ручья, петляющего по лугу. Не успеваю я все это разглядеть, как Мэтти делает шаг вперед и достает ключ из кармана джинсов. Она отпирает и толкает входную дверь.

— Заходи, — говорит она, и сетчатая дверь тихонько скрипит за ее спиной.

Внутри тепло и уютно. Половицы глухо поскрипывают под моими сапогами, за долгие годы они вытерлись до гладкости. Стены обшиты медовой сосной и украшены черно-белыми фотографиями в рамках: лошади, амбары и старая изгородь, на которой висят лассо и ковбойская шляпа. Каменный камин служит центром комнаты, на его полке стоит телевизор с антенной.

В воздухе еще чувствуется слабый запах хлорки.

Мэтти указывает на миниатюрную кухню, примостившуюся в углу — места тут как раз хватает для плиты на две конфорки, узкого холодильника, микроволновки, кофейника, зеленой эмалированной раковины и открытых полок, заставленных разномастными кружками и тарелками. Короткий коридор ведет в спальню, где на большой двуспальной кровати аккуратно расстелено лоскутное одеяло ручной работы. Солнечный свет льется из окна, выхватывая латунную спинку кровати.

— Напротив коридора ванная. Тесновата, но горячая вода есть, и чистые полотенца тоже, — говорит Мэтти. — Без роскоши, к которой ты, наверное, привык, но устроиться можно с комфортом.

— Все отлично, — отвечаю я, и на этот раз не вру.

В этом домике есть какое-то тихое очарование, тот покой, который находишь только тогда, когда весь остальной мир кажется оставшимся за сотни километров отсюда.

Мэтти улыбается.

— Ну, располагайся. А как будешь готов, приходи в большой дом. Мы тебя накормим обедом и познакомим со всеми остальными.

С этими словами она протягивает мне ключ и оставляет одного в месте, которое на ближайшие девяносто дней станет моим домом.



На кухне прохладно и уютно. Бабушка Эвелин стоит у кухонного островка и помешивает макаронный салат — тот самый, который она делает с рожками, нарезанным сельдереем и той пикантной кремовой заправкой, что мы все так любим. Я подхожу к раковине, мою руки и принимаюсь помогать ей — выкладываю ломтики ветчины и сыра между кусочками мягкого белого хлеба. У нее закатаны рукава, серебристые волосы убраны в аккуратный пучок, и она напевает какую-то старую песню Джорджа Стрейта с таким видом, будто у нее вообще нет забот.

У меня же забот выше крыши и главная из них, ростом под два метра, появилась двадцать минут назад.

— Бабушка, — говорю я чуть резче, чем собиралась, — ты просто не поверишь, какого ковбоя к нам только что привезли.

Она поднимает взгляд и, ни на секунду не прерываясь, отодвигает миску и начинает резать помидоры для сэндвичей.

— Ну почему же, очень даже поверю, — отзывается она мягко и понимающе. — Это ведь тот наездник, которого ждала Мэтти, верно? Брайс как-то там?

— Брайс Рэйнтри, — бормочу я, придвигая к островку табурет и плюхаясь на него. — И да, это он. Мистер Профессиональный наездник на быках, который теперь, — я изображаю пальцами кавычки, — «будущий наездник на лошадях». Вот только он сам от этой затеи явно не в восторге.

Губы бабушки трогает та самая едва заметная, терпеливая улыбка, которую она приберегает для случаев, когда кто-то из нас выходит из себя, а она собирается выдать очередную житейскую мудрость.

— Ну, вряд ли он должен прыгать от радости. Это ведь огромные перемены.

— Да, но разве это дает ему право хамить? — я подаюсь вперед, все еще не в силах успокоиться. — Я толком и поздороваться не успела, а он уже смерил меня взглядом с головы до ног, будто я какая-то проблема, с которой ему не хочется возиться.

Она перестает резать и смотрит на меня поверх очков.

— Может, так оно и есть.

Я моргаю.

— Что, прости?

— Может, ты и есть та самая проблема, с которой ему не хочется возиться, — деловито говорит она, откладывая нож и вытирая руки о передник. — По крайней мере, пока.