Эли.

Китти любит тебя до Млечного Пути и обратно. Всегда помни: ты красивая, сильная и талантливая. Будь смелой и не сдавайся. Следуй за сердцем и борись за свои мечты. Никогда не соглашайся на меньшее, чем заслуживаешь, а заслуживаешь ты всего.



Ветер пахнет свежескошенной травой и лошадиным потом. Такую смесь способен оценить лишь тот, кто вырос на ранчо в Вайоминге. Я опираюсь на изгородь круглого загона и наблюдаю, как Сода Поп — годовалый светло-гнедой с отметиной на морде, похожей на пролившееся молоко, — медленно шагает по арене. Малышка Элла Майклс, сидящая верхом, сосредоточенно наморщила лоб. Каждая мышца ее маленького тела напряжена, словно она управляет диким мустангом, а не смирным мерином, который едва перебирает ногами.

— Вот так, — кричу я. — Руки ниже. Пятки тяни вниз, не задирай. Так легче держать равновесие.

Элла старается — умница девочка, но очень нервничает. Сода Поп шевелит ухом в ее сторону, демонстрируя ангельское терпение. У него именно такой спокойный, мудрый характер, какой я и ищу в лошадях для обучения новичков. Он терпелив, надежен и прощает ошибки. В прошлом году я сама выбрала его на аукционе в Пауэлле, и он отработал каждый цент.

Мама Эллы, Марлена, наблюдает за ними от изгороди, покусывая губы. Она из тех мамаш, что вечно кудахчут над детьми и готовы броситься на помощь, стоит ребенку хоть раз кашлянуть. Я уже научилась не обращать на это внимания. Деревенские ребятишки растут закаленными, а вот городские обычно изнежены. Нужно время, чтобы они расправили крылья, а родители позволили им это сделать.

— Отлично, Эл, — говорю я погромче, перекрывая стук копыт. — Теперь слегка сожми его бока ногами, просто чтобы он пошел рысью.

Элла испуганно оглядывается на меня:

— А если он побежит слишком быстро?

Я улыбаюсь:

— Тогда мягко натяни поводья и покажи, кто здесь главный. Он послушается. — Ее взгляд перебегает с меня на мать, и я возвращаю ее внимание к себе: — У тебя все получится. Он тебе доверяет.

Она прикусывает губу, кивает и прижимает ноги. Сода Поп взмахивает хвостом и переходит на ленивую рысь. У Эллы округляются глаза, но потом она смотрит на меня и расплывается в улыбке.

— Молодец! Дыши! — кричу я.

Минут пять она держится идеально, а потом начинает подпрыгивать в седле, как попкорн на горячей сковороде. Я забираюсь на изгородь, готовая подстраховать ее в любой момент, но Сода Поп сам замедляет ход и переходит на шаг.

Умница мальчик.

— Я не справилась, — тяжело дыша от досады, говорит Элла.

— Вовсе нет. Ты научилась новому, — отвечаю я, подходя и шагая с ними в ногу. — А это уже половина дела. Верховая езда — это умение контролировать себя и способность слушать подсказки лошади.

— А вторая половина дела?

— Умение падать и не терять при этом гордости.

Она хихикает:

— А вы когда-нибудь падали, мисс Чарли?

— Столько раз, что и не сосчитать. — Я усмехаюсь. — В первый раз мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас. Шлепнулась лицом прямо в грязную лужу. Отец тогда сказал, что я похожа на поросенка, который пытается научиться плавать.

Смех Эллы разносится по всей арене. Сода Поп останавливается и опускает голову, облизываясь в ожидании яблочных долек из моей поясной сумки — заслуженной награды за хорошую работу.

Я помогаю девочке слезть, и, едва ее сапожки касаются земли, она бросается коню на шею. Я расстегиваю сумку. Он в ответ тычется носом ей в плечо, а потом она берет у меня дольку и протягивает ему.

— Хороший мальчик, Сода, — шепчет она. — Ты просто молодец.

— Вот в этом весь секрет, — говорю я ей. — Хвали их, когда они стараются, и они поймут, что ты их ценишь. С людьми точно так же.

Марлена зовет дочку, и Элла убегает вприпрыжку. Я смотрю, как она сияет, пока мать хвалит ее за успехи, и чувствую странную смесь гордости и тоски. За эти годы я обучила много детей, но Элла чем-то напоминает меня саму в те времена, когда жизнь еще не стала сложной — пока я не узнала, какой жестокой она бывает.

Я глажу Соду Попа по носу:

— Ты сегодня отлично поработал, приятель.

Он тихонько фыркает, и я готова поклясться, что он все понимает.

Марлена ведет Эллу к их внедорожнику, я машу им на прощание и увожу коня в конюшню. Предзакатное солнце начинает опускаться за Гранд-Титон, окрашивая вершины в глубокий фиолетовый цвет на фоне ярко-синего неба. Этот вид никогда не надоедает, даже после двадцати шести лет здесь. Такая красота напоминает о том, какой огромный и дикий мир нас окружает.

Из соседнего стойла доносится голос Шелби:

— Чарли, видела, что отец привез?

Я заглядываю в проход и вижу, как младшая сестра чистит своего коня по кличке Джупитер Райзинг.

— Если это еще одна бродячая собака, у бабушки случится инфаркт.

— Кое-что получше. — Она ухмыляется, откидывая волосы за плечо и вытирая лоб. — Новый трактор.

— И для кого же это лучше?

— Для всех нас, — заявляет она. — Теперь не придется слушать, как Мэтти материт этот старый Массей Фергюсон каждый раз, когда он глохнет.

— Поосторожнее со словами. Дедушка Эрл любит этот старый трактор больше, чем большинство людей.

— Кроме бабушки, — подкалывает Шелби.

— Едва ли, — бормочу я, вызывая у нее смешок.

У нас такой ритм испокон веков — работа, подколы, и все по новой. Только это и спасает, когда дни тянутся бесконечно.

Ранчо Уайлдхэйвен Шторм занимает приличный кусок земли у подножия Титона — одиннадцать тысяч акров пастбищ, загонов и гордости семейства Шторм. Наша старшая сестра, Мейтленд «Мэтти» Шторм, заправляет здесь всем. Она пришла на помощь отцу, Альберту, когда тринадцать лет назад не стало мамы. Несколько лет назад он отошел от дел и передал бразды правления ей.

Теперь она управляющая ранчо, а значит, на ее плечах лежат счета, конюшни и все мы, ее непутевые работники. Я отвечаю за подготовку лошадей и всадников. Шелби занимается подготовкой к соревнованиям — конкур, скачки вокруг бочек, джигитовка. Вместе с нами, отцом, нашим двоюродным братом Кейбом, его родителями, Буном и Айрин, и остальной командой ковбоев мы умудряемся поддерживать здесь порядок, хотя порой кажется, что все держится на честном слове и тоннах кофеина.

Я чищу Соду Попа, затем выпускаю его в леваду и смотрю, как он валяется в грязи, словно собака.

— Ну прекрасно, — кричу я. — Я тебя вычистила, сделала красавцем, а ты снова свинья свиньей.

— Прямо как ты после ночи с текилой, — вставляет Шелби.

Я свирепо смотрю на нее.

— Это было один раз.

Она фыркает.

— Три.

И она права. Обычно ночи с текилой заканчиваются тем, что мы еле держимся на ногах, но признавать это я не собираюсь.

Бабушка Эвелин стоит на крыльце и громко объявляет, что ужин готов ровно в семь часов, как делала каждый день, сколько я себя помню.

— Храню семейные традиции, — говорит она.

А по-моему, ей просто нравится помыкать нами и сгонять всех в кучу, как скотину.

К тому времени как мы направляемся к главному дому, солнце уже садится за горизонт, а из кухни доносится запах ее жареной курицы. Мои сапоги стучат по ступеням крыльца. Я замираю на секунду, чтобы отряхнуть пыль, и только потом захожу в прихожую. Правило бабушки: не разносить грязь по ее свежевымытому полу.

Внутри тепло и шумно, дом принимает меня в свои объятия. Отец сидит во главе стола и накладывает пюре из большой фарфоровой миски, а дедушка Эрл травит байку, которую мы слышали уже раз сто. Рядом с ним сидит Мэтти с полной тарелкой, ее светлые волосы убраны в длинную косу. Напротив, откинувшись на спинку стула, устроился наш двоюродный брат Кейб — длинные ноги вытянуты, рукава рубашки закатаны по локоть. При виде нас с Шелби он ухмыляется:

— Ну наконец-то вы явились. Бабушка без вас есть не разрешала. Я жрать хочу подыхаю.

— Ты всегда жрать хочешь, придурок, — бросаю я, плюхаясь на свой стул.