Проходя мимо, бабушка шлепает меня по плечу кухонным полотенцем:

— Выбирай выражения, Чарли Шторм.

— Слушаюсь, мэм, — бурчу я.

Она единственный человек на земле, кто до сих пор зовет меня полным именем — точь-в-точь как мама, когда я вредничала.

Шелби протягивает мне лепешку и шепчет:

— Ого. Кто-то напросился.

Отец читает молитву, и мы принимаемся за еду. Столовая наполняется стуком вилок и ножей о тарелки, гомоном перебивающих друг друга голосов и смехом. Этот хаос успокаивает. Этот стол и люди за ним — вся моя жизнь. Даже когда они доводят меня до белого каления.

В середине ужина отец откашливается:

— От Харли что-нибудь слышно?

— Ага, — отвечает Мэтти. — Засиживается допоздна, психует из-за экзаменов. Сказала, приедет через три недели.

Харли — самая младшая из сестер Шторм. Она учится на втором курсе Вайомингского университета, изучает гостиничный бизнес и менеджмент. Мечтает когда-нибудь превратить Уайлдхейвен Шторм в курортную зону — с гостевыми домиками, развлечениями в стиле ранчо и даже деревенским спа-салоном.

Но это случится разве что через труп Мэтти.

— Вот и ладно, — говорит бабушка, откладывая ложку. — Без нее дом кажется наполовину пустым.

Кейб хмыкает.

— Ты хотела сказать — более тихим и мирным.

Шелби прыскает в свой стакан с чаем:

— По-твоему, у нас сейчас мирно?

Кейб лишь пожимает плечами и продолжает заталкивать еду в рот.

Разговор перетекает на привычные темы — надо подлатать изгороди, скоро прибудет партия новых лошадей, а погода опять может сорвать график тренировок. Я слушаю вполуха, думая в основном о завтрашних занятиях. Ко мне придут двое новых всадников, и одна из них — семидесятишестилетняя леди, которая решила на старости лет заняться верховой ездой. Будет весело.

Мэтти вздыхает.

— В пятницу к нам привозят трех лошадей на постой, а Кейсон присылает жеребца на обучение.

Я замираю с куском во рту.

— Из Айронхорса?

— Ну да, — небрежно роняет она.

— А почему Джайлс сам им не займется? — спрашиваю я.

— Им вроде как нужна подстраховка, пока не достроят их собственный тренировочный комплекс. А что?

Кейсон Гэллоуэй — новый ухажер Мэтти и управляющий Айронхорса. Это скотоводческое ранчо площадью тридцать тысяч акров, которое граничит с нами с запада. Ну, точнее, теперь уже тридцать одна тысяча акров. В прошлом году отец и Мэтти продали им тысячу акров нашей земли. Им пришлось пойти на этот тяжелый шаг, чтобы спасти Уайлдхейвен Шторм, которое едва сводило концы с концами. Мэтти до последнего боролась, чтобы удержать нас на плаву, но ее прижали к стене. Кейсон предложил более чем честную цену за землю, и вырученные деньги здорово помогли нам поправить дела. И все равно меня бесит, что Холланд Ладлоу, владелец Айронхорса и босс Кейсона, вдруг решил заделаться конезаводчиком. Ладно бы еще обычные кони, так ведь замахнулся на дорогущих чистокровных верховых. К тому же они увели нашего старшего тренера, Джайлса Годвина, прямо у нас из-под носа — как по мне, поступили подло. Но в итоге я получила повышение, а Мэтти — чертовски горячего парня.

Я пожимаю плечами и ковыряю вилкой куриное бедро. Одна мысль о жеребце из Айронхорса здесь, в Уайлдхейвен Шторм, выводит меня из себя:

— Да просто интересно.

— Все нормально? — спрашивает Мэтти, пристально глядя на меня.

— Да, — слишком быстро выпаливаю я. — Просто хочу убедиться, что ты выставила хороший ценник, раз уж мне придется тренировать лошадь для наших конкурентов.

Она прищуривается, но развивать тему не стоит:

— Как и всегда. К тому же это новый конь Кейса. Он сам выбрал его на прошлой неделе и сказал, что не доверил бы его подготовку никому, кроме тебя.

Это немного сбивает с меня спесь. Она знает, что я симпатизирую Кейсону, и мой тон смягчается:

— О, могла бы сразу так и сказать. Я сделаю так, что конь будет в идеальной форме.

После ужина все расходятся. Отец с дедушкой идут в гостиную смотреть матч, Кейб отправляется заканчивать вечерние дела, а мы с девчонками и бабушкой приступаем к привычной уборке. Бабушка моет, я споласкиваю, Шелби вытирает, а Мэтти раскладывает все по местам.

Закончив, я беру фонарик и выхожу на улицу, чтобы обойти левады и просто пожелать лошадям спокойной ночи. Старая привычка. Мне нравится видеть, как они устраиваются на ночлег, лениво помахивая хвостами.

На небе вовсю сияют звезды — крошечные, яркие, бескрайние. В такие вайомингские ночи чувствуешь себя песчинкой, и это прекрасное чувство.

Я опираюсь на изгородь тренировочной арены, вдыхая прохладный ночной воздух. Где-то вдали воет койот, и один из меринов отвечает ему тихим фырканьем.

Завтра я начну рано — почищу стойла, объезжу молодых жеребчиков, а потом займусь новой ученицей. Обычные дела, новый день. Но пока я стою здесь и смотрю на луну, зависшую над ранчо, у меня внутри шевелится смутная тревога, будто сгущаются тучи, и я не могу это объяснить. Будто грядут перемены, к которым лучше подготовиться заранее.

Но в одном я уверена железно: бури меня не пугают. Я рождена, чтобы их укрощать.



Утреннее солнце сегодня палит нещадно. Оно жжет мне шею и слепит, отражаясь от металлических перил, словно пытается выжечь глаза. Я стою на плацу с покладистой пожилой кобылой рыжей масти и моей новой престарелой клиенткой Перл, которая выглядит так, будто от одного неверного движения у нее вылетит тазобедренный сустав.

— Пятки вниз, — командую я, наблюдая, как она покачивается в седле. — Вы слишком заваливаетесь назад. Нужно двигаться вместе с ней, а не против нее.

Перл кивает, закусив губу, ее глаза под шлемом широко распахнуты. Ей, может, и за семьдесят, но держится она в седле как перепуганный двенадцатилетний подросток.

Кобыла по кличке Бин проявляет ангельское терпение — слава богу, — но этот замедленный цирк начинает ей надоедать. Я вижу это по тому, как она шевелит ушами, будто говорит: «Ну и скука, дамочка».

— Вот, так лучше, — говорю я, когда Перл наконец ловит ритм. — Теперь дышите. Лошади чувствуют, когда вы задерживаете дыхание.

Перл шумно выдыхает, и Бин заметно расслабляется. Несколько прекрасных мгновений они наконец идут как одно целое, и на лице Перл появляется выражение чистого восторга. Ради таких минут и стоит потеть и надрывать голос.

Когда тренировка заканчивается, я встречаю ее у ворот, улыбаюсь и хлопаю кобылу по шее.

— Видите? Не так уж и страшно.

— В какой-то момент мне показалось, что я сейчас умру, а потом возникло ощущение полета, хотя мы едва двигались, — признается Перл с мечтательным смешком.

— В этом весь сок, — поддразниваю я. — Значит, вы побеждаете свой страх.

Она смеется еще громче, на щеках проступает румянец.

— Ну, не знаю. Меня все равно трясло как осиновый лист.

— Я занимаюсь этим с тех пор, как научилась завязывать шнурки, — говорю я, забирая поводья. — Немного страха — это полезно. Помогает держать ухо востро. Напоминает, что животное нужно уважать. Просто надо учиться контролировать этот страх, а не позволять ему управлять собой, вот и все.

Перл благодарит меня, обещает на следующей неделе привезти партию своего знаменитого печенья с темным шоколадом и арахисовой пастой и уходит.

К тому времени как я расседлываю и мою из шланга Бин, со стороны главного въезда доносится рокот дизельного двигателя, заставляя меня повернуться. На территорию въезжает длинный серебристый прицеп, поднимая за собой целое облако пыли. Пикап чистый — слишком чистый для работы на ранчо — и припаркован идеально ровно. На его борту красуется серебряная лошадиная голова с красным пламенем в глазах.

«Айронхорс».

Ну конечно, чей же еще.

Я опираюсь на дверь конюшни и вытираю руки полотенцем, пока дверца машины распахивается. Оттуда выходит Кейсон — вылитый ковбой из девичьих грез: джинсы сидят как влитые, хрустящая белая рубашка, черная шляпа скрывает темные волосы и затеняет это раздражающе красивое лицо.